Наконец, ее толстые, сильные пальцы вскрыли конверт, и она прочла письмо. Оно было кратко, почти как телеграмма… Несколько строк, сообщавших ей то, что она уже знала, что Филипп, ее маленький мальчик, умер. При виде слова «умер» и подписи «Мэри Даунс» внезапная волна ожесточения нахлынула на нее и захлестнула ее горе. Это Мэри, как вор, украла ее сына. Что может быть греховнее, чем украсть у матери сына, которому она отдала всю свою жизнь? Это Мэри, в конце-концов, погубила его, забив его голову странными идеями и увезя его назад в Африку. Теперь все кончено между нею и Мэри. Она была бы рада видеть Мэри мертвой. А когда-нибудь — может-быть, это даже совершилось уже — Мэри получит ее запоздавшее письмо и прочтет: «Я даже прощу Мэри и постараюсь относиться к ней, как к родной дочери». Тогда, быть-может, она хоть на миг узнает угрызения совести…
Письмо лежало измятое в ее огрубелой от работы руке. Она вдруг расплакалась и опустила голову на руки. Она слишком долго страдала… Она видела перед собой Филиппа маленьким мальчиком…
После полуночи, перестав плакать, она встала и, потушив свет, поднялась по скрипучей лестнице своего дома, созданного ею трудом рук своих… дома, с горечью подумала она, предназначавшегося ею для Филиппа. Все, что она когда-либо делала, делалось для него.
В одиночестве своей комнаты она подумала: «Я не должна поддаваться горю. Надо жить. Бог, в конце-концов, вознаградит меня». Прежняя энергия снова оживала в ней.
Она надела траур (который совесть не позволила ей носить после самоубийства Наоми), и в городе люди говорили: «Бедная Эмма Даунс! Сколько несчастий свалилось на нее! Такая жестокая судьба заставляет иной раз усомниться в боге… Она хорошая женщина и заслуживает лучшей участи». Она даже получила письмо от Мозеса Слэда.
Только Мак-Тэвиш не разделял общего участия. Ему цепь бедствий Эммы казалась неизбежной, как развитие греческой трагедии. Не бог, а Эмма сама создала их. И он видел то, чего не замечали другие: Эмма вовсе не была сломлена.
Через некоторое время она даже сумела окружить ореолом смерть Филиппа, заметив, что люди верят, что он вернулся в Мегамбо для возобновления своей прежней работы и тем самым шел на верную смерть и мученичество. Она не разочаровывала их: что могло быть в этом плохого? Пусть верят, что ее Филипп был мучеником! Ему не удалось стать епископом Восточной Африки, но зато он умер мучеником…
Но ее ждал еще один удар. Через два месяца после смерти Филиппа она получила второе, также написанное незнакомым почерком письмо, на этот раз из Австралии. Когда она вскрыла его, оттуда выпала отпечатанная на открытке фотография. На ней были изображены семь лиц, все незнакомые ей, кроме Джэзона, который сидел посреди переднего ряда возле крупной, грубоватого вида женщины, положившей ему руку на плечо. Внизу было подписано: «В верхнем ряду: Джэзон, Генри, Гектор. В нижнем ряду: Вероника, старый Джэзон, я сама и Эмма».
Это «я сама и Эмма» поразило ее. Кто была эта «я», и кто была «Эмма»?
Она прочла:
«Дорогая миссис Даунс!
Я пишу вам, потому что знаю, что вам интересно будет узнать подробности смерти Джэзона…».
(Смерти Джэзона! Смерти Джэзона!).
«Он умер месяц тому назад на пароходе, возвращаясь домой…».
(Возвращаясь домой! Что это значит — возвращаясь домой? Дом Джэзона здесь!)