Но мистер Даунс, повидимому, считал, что благополучно выпутался из скверной истории, ибо он так и не вернулся. И когда прошел год, в течение коего его супруга постоянно рассказывала о его письмах и деяниях в Китае, — она отправилась в мрачный мавзолей, служивший обиталищем ее брату, и сообщила последнему, что вот уже несколько месяцев она не имеет писем от мужа и боится, как бы с ним чего не случилось на Востоке. И Эльмер Ниман, преисполненный надежды, что его зять, к которому он относился в высшей степени отрицательно и с которым он не разговаривал, сложил, наконец, свою буйную голову в этом злополучном краю, — передал дело в руки властей. Воспоследовавшие розыски не обнаружили никаких следов исчезнувшего мистера Даунса — загадочный факт, объяснимый, быть-может, для Эммы лишь тем обстоятельством, что он никогда не бывал в Китае и не писал ей оттуда писем.
В положенный срок миссис Даунс облачилась в траур, и память о неверном супруге, погибшем, очевидно, от рук манчжурских бандитов, подернулась романтической дымкой. Она стала называть его не иначе, как «бедным мистером Даунсом» или «моим бедным мужем», а в разговоре с друзьями — «бедным Джэзоном». Она намекала на его вечную жажду приключений, с которой она никак не могла справиться и которая всегда наполняла ее сердце тяжелыми предчувствиями. И ныне, двадцать четыре года спустя, она сама уверилась в том, что кости «бедного Джэзона» давно развеялись в прах среда песков пустыни Гоби. (Ее познания в географии были довольно поверхностны, так что бренным останкам супруга приходилось носиться почти по всей Азии.) Но в свое время это дело весьма тягостно отразилось на нервической диспепсии ее раздражительного брата, причинив ему много волнений, и стоило правительству изрядной суммы денег. Зато оно укрепило легенду о деловой поездке мистера Даунса в Китай и, таким образом, облекло его супругу большим достоинством и уважением в глазах людей, чем обычно выпадает на долю покинутой жены.
В течение этих долгих лет обаяние мистера Даунса постепенно тускнело, и, в конце-концов, ей удалось убедить себя, что, в сущности говоря, он был ничтожеством, посмеявшимся над ее чувствами, бездельником, которого она никогда по-настоящему не любила — или, во всяком случае, любила лишь настолько, чтобы оправдать существование сына перед лицом господа бога. Если бы он «остался в живых», говорила она себе, он продолжал бы свою беспутную, легкомысленную жизнь, оставив ее и сына на милость диспептика-Эльмера. При сложившихся же обстоятельствах она добилась успеха и приличного состояния. Ее некогда страстная и довольно постыдная надежда на его возвращение казалась теперь такой далекой. Теперь она уже не жаждала его возвращения и только боялась, как бы он не встал из гроба, куда его так тщательно запрятали. Много лет этот страх тревожил ее сон, но проходил год за годом без единой весточки от мужа, и под конец она решила, что он, вероятно, и на самом деле умер. Правда, по временам с уст ее все еще срывались выражения, едва ее не выдававшие, например: «Когда мистер Даунс нас покинул…», но, в конце-концов, в них можно было вложить какой угодно смысл.
Каждую ночь благодарила она бога за то, что ее сын — «их сын», принуждена она была сознаться — никогда не узнает, каким «бездельником» был его отец. Для этого полусиротки она была и отцом, и матерью, и ее воспитание оставило на нем свой след. Ее сын стал прекрасным молодым человеком, не узнавшим таких пороков, как курение, пьянство и так далее. Он женился на Наоми Поттс (пользовавшейся во всем набожном мире славой «самой молодой проповедницы слова божия») и отправился просвещать евангельским словом несчастных язычников, обитавших в новооткрытых областях между озером Виктория-Ньянца и Индийским океаном. Он, Наоми и еще один миссионер были первыми проповедниками, ступившими на эту землю. «Мой сын, — гордо говаривала миссис Даунс, — глава миссии в дебрях Африки». «В дебрях Африки», — иначе она не выражалась.
Нет, часто раздумывала она, нельзя представить себе, что Филипп — такой красивый, такой чистый душой и телом, созданный, можно сказать, ее собственными руками, что этот Филипп — сын Джэзона. Только одного она не могла сделать — изменить его наружность: в нем была та же слегка кошачья красота, которая погубила его отца, погубила тем, что заставляла женщин бросаться ему на шею. Вот этого она никак не могла понять: как могут женщины бросаться мужчине на шею, — даже если этот мужчина такой красавец, как Джэзон.