При виде письма, так небрежно брошенного легкомысленной Эсси на стол, миссис Даунс почувствовала досаду: ведь получи она его во-время, она могла бы прочесть его вслух дамам из «Общества Трезвости». Только час тому назад она «злоупотребила терпением» этих дам, прочитав «одно из чрезвычайно интересных писем сына о его работе в дебрях Африки». Письмо это еще хрустело в ее ридикюле, наполняя ее сердце безмерной гордостью, — ибо разве вся карьера Филиппа не говорила лишний раз о силе ее воли? Не будь Эсси таким ничтожеством, она могла бы прочесть на заседании целых два письма.
Миссис Даунс направила свое грузное тело к столу, насадила на нос пенснэ, разорвала смятый конверт и, держа письмо, по своей дальнозоркости, в вытянутой руке, приступила к чтению.
С первого взгляда ее смутила краткость письма и отсутствие приписки от Наоми. Обычно Филипп писал длиннейшие письма.
«Дорогая мама!
Я страшно тороплюсь и хочу только сказать тебе, что, пока эти строки дойдут до тебя, мы будем уже на пути домой.
Не знаю, дошли ли до вас известия о восстании племен, обитающих к северу от Мегамбо. Они напали на миссию, и мы едва не погибли. Я был ранен, но не тяжело. Наоми здорова. Вместе с нами отстреливалась одна чудаковатая англичанка. Она — женщина средних лет, сестра генерала английской службы. Отнюдь не миссионерка, она путешествовала, осматривая страну, и охотилась на крупную дичь.
Через десять дней мы сядем на пароход в Капштадте и к Рождеству будем дома. Я должен тебе сказать, что ошибся в своем призвании и решил сложить с себя сан проповедника. Потому-то я и возвращаюсь на родину. Наоми против этого, но, убедившись в твердости моего решения, она пожелала уехать со мной.
Я постараюсь написать тебе из Капштадта, но не обещаю наверное. Я очень расстроен и чувствую себя совсем больным.
Твой любящий сын Филипп».
Она уставилась на письмо, потеряв на минуту способность логически мыслить. Руки ее, не дрожавшие никогда, затряслись. На мгновенье, но только на мгновенье, почувствовала она себя разбитым человеком. Затем она медленно перечитала письмо. Поразмыслив, она ясно поняла, что он сильно потрясен. Письмо было написано наспех и беспорядочно составлено. Даже почерк изменился: место точных и закругленных линий заняли какие-то изломанные, нервные росчерки. И в конце не было обычной фразы: «Мы молимся за тебя каждый вечер».
Сидя в полосе света под розовым абажуром, миссис Даунс пыталась проникнуть в смысл письма. Чувство полного одиночества охватило ее, то чувство, которое она испытала много лет тому назад, прочитав на этом самом месте письмо Джэзона. Филипп возвращается на родину, оставив проповедь слова божия в дебрях Африки! Филипп, всегда и во всем уповавший на бога! «Я ошибся в своем призвании». Что он хотел этим сказать? Разве можно ошибиться в божественном призвании?
Дело серьезное, — это она ясно видела. Он даже не дождался письма от нее. Если бы она только успела написать, все бы безусловно изменилось. И затем — этот зловещий намек, что он оставил бы Наоми в Африке, если бы она не решила последовать за ним. Случилось что-то странное, что-то ужасное, чувствовала она, ибо иначе невозможно было объяснить этот внезапный упадок духа. На причины его не было никаких указаний, если только (шевельнулось подозрение) тут не замешана та англичанка. Она почувствовала на мгновенье, что имеет дело с какой-то страшной тайной, — и ужаснулась.
Когда она несколько успокоилась, ей пришло в голову, что это странное, непонятное письмо можно, пожалуй, объяснить лихорадкой, которой он болел дважды, что оно, быть-может, написано под влиянием страданий от раны. Может-быть, это — лишь преходящая сумасбродная мысль; но все дело в том, что у Филиппа никогда не было сумасбродных мыслей, ибо нельзя же назвать таковыми его фанатическую любовь к богу. Правда, в детстве он однажды выразил желание стать художником, но ей очень быстро и легко удалось его отговорить. Да, он всегда был хорошим и послушным мальчиком и не знал никаких вздорных идей.