Миссионерский поселок — несколько жалких хижин, из которых две были бревенчатые, обмазанные глиной, а остальные — жидкие сооружения из тростника, крытые соломой — стоял у опушки непроходимого леса, на отлогом холме над болотистым берегом озера. Растительность окружавшего его со всех сторон первобытного мира то поражала сочностью и пышностью, то почти исчезала, выжженная солнцем, а земля то пропитывалась влагой, встававшей горячим туманом, то так пересыхала от зноя, что странные, фантастические птицы и звери сбегались за сотни миль к источнику жизни — озеру, чтобы утолить жажду, перегрызть друг другу горло и усеять своими костями берега. Некогда этот поселок был факторией португальцев, занимавшихся торговлей рабами, но когда торговле наступил конец, девственный лес снова завладел его территорией. Деревья проросли сквозь крыши, буйные лианы оплели частокол и стены лачуг. В таком виде его нашли они — молодой Филипп Даунс, его чахлая, бледная жена Наоми и странный швед Свенсон, почему-то вдруг решивший, что господь велит ему оставить место больничного служителя и заняться спасением языческих душ. Из них троих только одна Наоми, дочь миссионера, имела понятие об ожидавших их лишениях. Филипп был двадцатитрехлетним юношей, ни разу не переступавшим границ родного штата, а Свенсон — только огромным, тупым верзилой с льняными волосами и силой быка.
Их окружал мир фантастических преувеличений, где тростник, росший на берегу озера, не уступал в росте деревьям, а топтавшие его звери ветхозаветным левиафанам. Иногда, в дождливое время года, целые куски берега уносились водой и вместе с населявшим их зверьем и птицей уплывали в туманную даль по мутным, желтовато-зеленым волнам озера. И долго маячили на горизонте эти причудливые корабли, полные перепуганных ибисов, диких уток и розовых фламинго, расцвечивавших по утрам берега озера переливчатыми красками солнечного восхода.
В этом-то мире Филипп, с вечно ноющей головой и распухшим от укусов насекомых телом, понял впервые ту романтику, которой Наоми, несмотря на бедность своего языка, топорность своих выражений и свои незрячие глаза, сумела наделить Африку. Вначале, в первые страшные ночи, Филипп чувствовал, что неземная красота окружающей природы омрачена для него каким-то ужасом, исходящим от этого девственного мира. Это возбуждало его, но вызывало в то же время какую-то странную, необъяснимую ненависть. Тропический мир казался ему обнаженным, жестоким и подавляющим своей пышностью. Но в первые дни не было времени для таких раздумий, — времени хватало только на работу, бесконечную работу: нужно было срезывать цепкие лианы, выкорчевывать деревья, чинить крыши, заделывать бреши в частоколе. Работа под палящим солнцем была для Филиппа сплошным страданием: он не обладал ни тупым, воловьим терпеньем Свенсона, ни его неуклюжими, но умелыми руками плотника. Только работать, работать, работать, без надежды победить жару, дожди и чудовищную растительность, обладавшую, казалось, человеческим разумом и снова пробивавшуюся там, где ее накануне истребили. В минуты отчаяния ему казалось, что вся их жизнь уйдет на голую борьбу за существование и что никогда не будет у них времени на проповедь слова божия среди чернокожих.
Филипп был небольшого роста. На маленькой голове вились иссиня-черные волосы; голубые глаза горели всепожирающим огнем, — глаза человека, который никогда не будет счастлив… Смуглый, как отец, он был хорошо сложен, с легкими гибкими мускулами. При взгляде на него казалось, что из всех троих он имеет наилучшие шансы выжить в фантастическом, жестоком мире Мегамбо.
И все же рослый Свенсон, с его бледной, северной кожей и жидкими светлыми волосами, и Наоми, с ее тощим, худосочным телом и белой, веснущатой кожей, — они, думалось ему, ничуть не страдают. Они продолжали работать, когда он падал от изнеможения. Полные надежд, шли они своей дорогой, мечтая о том времени, когда убогие лачуги, отнимавшие у них столько сил, уступят место кирпичным домикам, где негритянские дети будут учиться тем словам, что вознесут их из бездны греха к обители блаженства белых братьев. Наоми была, пожалуй, еще выносливее Свенсона. Она не знала колебаний, и странный, счастливый блеск никогда не тускнел в ее глазах. К тому же она научилась жить в таком мире, потому что, не считая двух поездок в Америку для сбора денег в пользу миссии, она не знала другой жизни.
Они даже умели спать крепким, беспробудным сном, не слыша страшных звуков, доносившихся из леса, зловещего шороха прибрежных камышей, полного ужаса, получеловеческого крика издыхающей обезьяны, тяжелого топота пасущихся при ярком лунном свете левиафанов. Ничто, казалось, не трогало Наоми и Свенсона, и страх был им неведом, — разве только страх не выполнить высокой миссии. В эти первые месяцу бывали минуты, когда Филипп, теряя власть над собой, кричал Наоми, что Свенсон — тупой дубина, ничуть не лучше любого туземца. В таких случаях Наоми брала его за руку и говорила: