Обе замолчали, точно сознавая, что этот заговор — впрочем, «заговор» такое неприятное слово, лучше попросту разговор, клонящийся к его же собственному благу — должен остаться тайной. Затаив дыхание, прислушивались они к его шагам. Вот он прошел мимо двери, вот повернул фарфоровую дверную ручку и вошел в мрачную «запасную комнату». Он, наверное, думает, что они давным-давно спят.
Эмма и Наоми еще немножко поговорили, но последняя, измученная путешествием и убаюканная теплотой, исходившей от могучего тела свекрови, вскоре уснула. Спала она с открытым ртом, — в детстве ей так и не вырезали аденоидов, потому что не было хирурга поблизости. Но Эмма не дала ей уснуть, пока не убедилась окончательно, что Наоми — ее верная союзница и что нет никаких шансов на появление детей, могущих усложнить положение. Наоми все еще была девушкой, и Эмма инстинктивно чувствовала, что ее девственность можно будет использовать в предстоящей борьбе…
Эмма долго не могла сомкнуть глаз. Сердце ее сжималось от непонятной, смутной тревоги, которой она не испытывала вот уже больше двадцати лет, с тех пор, как скрылся ее супруг. Это чувство вернулось теперь с возвращением сына. Филипп, это она ясно видела, перестал быть ребенком, он стал мужчиной, жутко похожим на отца, и в черных волосах его уже засеребрилась седина.
Одно только несомненно, это она тоже видела: Филипп и в мыслях не имел бежать подобно Джэзону. Он вернулся домой, чтобы бороться до конца, ибо в нем, в его упрямом подбородке, было что-то, недостававшее его отцу, что-то от нее самой, наполнявшее ее тяжелым беспокойством. Да, бесстрашная Эмма боялась своего сына.
Ее растрогало, что он, иногда, казался таким старым, скорее сорокалетним мужчиной, чем юношей двадцати шести лет: появились морщины, вокруг рта легла горькая складка. Этот Филипп не был тем маленьким, хорошеньким мальчиком, с глубокой верой в глазах, которого она знала и любила. Его место занял чужой взрослый, даже пожилой человек.
Наконец, она забылась тревожным сном, полным странных видений. Она бродила по незнакомым, жутким местам, и то там, то здесь появлялся Филипп — не мальчик и не зрелый муж, но что-то среднее между тем и другим, — удивительно похожий на бездельника-отца, всегда бравшего все от жизни.
Как Рим, город стоял на семи холмах, огромных памятниках, оставленных последним глетчером, и на этих холмах и разделявших их ложбинах меньше чем в столетие вырос большой город и широко раскинул свои улицы и переулки, фабрики и заводы, чудовищные печи, изрыгавшие пламя и клубы дыма, и бесконечные прокопченные мастерские — настоящие пещеры легендарных чудищ, где днем и ночью непрерывным потоком из раскаленного брюха печей лились чугун и сталь и превращались в тысячи миль рельсов и балок. Но, повидимому, заводы работали недостаточно интенсивно, потому что все новые и новые многооконные корпуса выростали вдоль железной дороги, один конец которой упирался в Атлантический, а другой — в Тихий океан.
Город далеко нельзя было назвать красивым. Солнце вставало в облаках черного дыма, воздух вечно дрожал от ударов гигантских молотов, и длинные потеки сажи, черной манной падавшей с неба, украшали все стены домов. Но город был богат, сказочно богат и деловито суетлив, точно муравейник, развороченный ногой беспечного прохожего. Тысячи и тысячи людей сновали по склонам холма, увенчанного Главной улицей с магазинами дешевого платья и дешевой мебели, по заводским дворам, изрезанным блестящими полосами рельсовых путей, и по мрачным улицам района, известного под именем «Низины» и заселенного рабочими муравьями, теми рабами, что съезжались сюда со всех концов земли, чтобы работать днем и ночью без света и воздуха. В возвышенной части города, на почтительном расстоянии от Низины жили те, кто кормились трудом муравьев, — купцы, адвокаты, банкиры, богатевшие от того, что богатство носилось в воздухе, от того, что маленький мирок знал только одно — работать, работать и работать, без устали, не покладая рук. Жизнь для них не была борьбой за существование, — для них, скорее, невозможно было не добиться успеха. Деньги, казалось, лились широкой струей. Нужно было только найти удобное местечко и ловить то, что плывет в руки.
На семи холмах жили муравьи, разделенные на целый ряд каст. Муравьи, обитавшие в Низине, вообще не жили, а прозябали. Редко взбирались они на холмы. Их никто не замечал. Но на холмах имелись муравьи всевозможного рода, и странные основания определяли их общественное положение: то деньги, то платье, то городской квартал, где они жили, то храм, где они молились.
Самую высшую точку муравейника занимала старуха, которой принадлежал один из холмов целиком. Там жила она, окруженная со всех сторон закопченными, грязными заводами. Она была несметно богата и обладала неприятным заносчивым характером. Но всем она внушала уважение, смешанное со страхом. Звали ее Юлия Шэн. Она была прирожденной королевой муравейника.