Эмма Даунс не была с ней знакома. Правда, она не раз видала, как гордая старуха проезжала мимо ее ресторана в шикарной коляске, запряженной парой вороных рысаков. Иногда в коляске вместе с нею ездили ее дочери: та, что была религиозна и работала среди бедного люда Низины, и та, что жила в Париже и пользовалась дурной репутацией.
Была, конечно, тысяча причин, почему они не знали друг друга. Эмма жила в плохой части города. Эмма была сестрой Эльмера Нимана, человека благочестивого, но слывшего жуликоватым дельцом. Эмма ходила в церковь, куда не ступали ногой муравьи аристократического круга, а старуха вообще не ходила в церковь. У Эммы был сын-миссионер, а Юлия Шэн считала всех миссионеров болтунами, сующими нос не в свое дело. Эмма считала ее злобной и безнравственной старой каргой, а Юлия Шэн не подозревала о существовании Эммы.
Да, очень сложен и запутан был этот муравьиный мир.
Но Филипп и теперь, так же, как и в детстве, не замечал его сложности. Ребенком он шел своим робким, одиноким путем. Дети часто испытывают чувство одиночества, когда ударятся или когда их кто-либо обидит. Может-быть, это чувство никогда не оставляло его из-за постоянного общения с такой властной и суровой женщиной, как Эмма Даунс. Бессознательно наносила она ему удары — если не в прямом, то в переносном смысле.
Счастливее всего бывал он в те минуты, когда, убежав из хмурого серого дома, он отправлялся странствовать по полям за городом или по железнодорожным путям среди пыхтящих паровозов. Больше всего любил он эти могучие машины и часами просиживал в круглом депо, наблюдая, как их чинят. Он их не боялся, — они казались ему огромными, но добродушными чудовищами, подобно большим лохматым псам. Во всяком случае, они пугали его меньше, чем дядя Эльмер или пастор, мистер Темпль (теперь м-р Темпль ушел, и его место занял более молодой и красноречивый мистер Кэстор).
Каким-то чудом эти экскурсии остались неизвестны матери, и даже выйдя из детского возраста и уже будучи студентом богословской семинарии, Филипп частенько бродил среди грохочущих колес, под аккомпанимент пронзительного свиста. Он инстинктом чувствовал, что мать не должна знать об этих странствиях. Иначе на них, несомненно, было бы наложено вето, — она всегда так боялась, как бы с ним чего не случилось.
В детские годы у Филиппа было только два друга. Одного из них, гробовщика Мак-Тэвиша, он так же тщательно скрывал от матери, как любовь к добродушным паровозам. Филипп понимал, что в веселом, жизнерадостном толстяке было что-то, внушавшее непонятную, но сильнейшую ненависть Эмме.
Вторым другом была черноволосая, голубоглазая Мэри Уаттс, настоящий мальчишка по ухваткам. Она была старше Филиппа года на два и гораздо сильнее его. Она глубоко презирала девочек — жалкие слабые существа в накрахмаленных юбочках и белых блузках, — этих сущих орудиях пытки при лазании по деревьям или игре в снежки. Поэтому она предпочитала общество Филиппа для экскурсий на крышу каретного сарая и для постройки сторожевых вышек на диких яблонях. Он жалел ее, потому что у нее не было матери, но вместе с тем видел преимущества ее положения. Подумать только, она может делать все, что вздумается, например, забираться на головокружительно высокие деревья.
Однако, дружбе с Мэри совершенно неожиданно наступил конец в двенадцатый день рождения Филиппа. В этот день они играли на сеновале, барахтались в душистом сене и прокапывали в нем тоннели. Устав и разморившись, они прилегли рядышком около открытой двери. Филиппа стало клонить ко сну, и, закрыв глаза, он прислушивался к воркованью голубей, хлопотавших на чердаке старой конюшни. Так приятно было тихо и спокойно лежать рядом со своим другом Мэри. Вдруг послышался громкий голос миссис Даунс, и, открыв глаза, он увидел ее в дверях сеновала. Она казалась очень сердитой.
— Филипп, ступай сейчас же домой, — сказала она, — а ты, Мэри, отправляйся к тетке. Как тебе не стыдно!
Его немедленно увели домой и заперли в кладовой. Там мать его отчитывала целый час. Она ему объяснила, что он совершил позорный поступок и что мальчики, ведущие себя так, могут заболеть и почернеть, как негры. Она сказала ему, что он не должен больше видеться с Мэри Уаттс, что он сирота — и поэтому она, Эмма, должна заменить ему отца, и что она должна быть в нем уверена в те часы, когда ей приходится оставлять его одного и работать в булочной, зарабатывая деньги для них обоих.
Когда она кончила, Филипп дрожал всем телом. Но он не плакал, потому что мужчины не плачут. Он попросил прощения и дал слово больше не играть с Мэри.
Она заперла его еще на час, чтобы дать ему время подумать над выслушанной нотацией. Он не понял, в чем провинился. Он испытывал только какой-то непонятный стыд, точно его загрязнили, и страх превратиться в черномазого мальчишку, в роде тех ребят, что копошились в вонючих домах вдоль реки. Через час Эмма выпустила его из плена, простила его и прижала к своей широкой груди, покрывая поцелуями и ласками. Но веселые игры с Мэри Уаттс прошли навсегда.