Миссис Даунс вглядывалась в замерзшие окна вагонов. При виде ее, теплая волна радости нахлынула на Филиппа, но радость быстро исчезла, сменившись растущим беспокойством. Как-будто один ее вид парализовал его волю. Упорство, с которым он так храбро отражал все атаки Наоми, стало испаряться. Вновь превращался он в мальчика, послушного матери, которая всегда оказывалась правой…
Эмма увидела их сразу, словно инстинктивно угадав то место, где должен был остановиться их вагон. На Наоми она не обратила никакого внимания и заключила в свои объятия Филиппа (она была гораздо выше ростом, чем Филипп и его отец). Слезы хлынули у нее из глаз.
— Филипп! — воскликнула она. — Мальчик мой, Филипп!
Затем она заметила Наоми, дрожащую в легком пальтишке. На мгновенье враждебный огонек блеснул в ее глазах, но быстро погас — быть-может потому, что невозможно было испытывать чувство вражды к такому жалкому, перепуганному существу. Филипп подозревал, что Наоми дрожит не только от холода. Он вдруг понял, что она до смерти напугана всем: его матерью, тяжким грохотом заводов, красным отсветом на небе, напугана гораздо сильнее, чем катастрофой у пылавшего озера. И в ту же минуту он почувствовал невыразимую жалость к бедной Наоми.
— Идемте скорей, — сказала Эмма, быстро успокоившись и вернув себе обычную энергию, — у вас обоих зуб на зуб не попадает.
Погрузка в вонючий, обшарпанный кэб прошла быстро, — ведь миссионеры довольствуются малым, а весь багаж Филиппа и Наоми состоял из немногих вещей, закупленных в Капштадте.
По дороге в гору снег упорно забивался внутрь сквозь щели окошек. Эмма говорила без умолку и время от времени наклонялась вперед, поглаживая Филиппа по коленям. Ее широкое лицо сияло. Филипп сидел, забившись в угол, и ограничивался односложными «да» и «нет». Оба не замечали Наоми.
Эльмер Ниман поджидал их в аспидно-сером доме, мрачно нахохлившись в кресле перед газовым камином гостиной. Рядом с ним восседала его супруга, жирная, глуповатая женщина, с часу на час ожидавшая второго ребенка, почти чудом зачатого после перерыва в десять лет, несмотря на добросовестные усилия в этом направлении. Эмма презирала в ней не только жену своего брата, но и никуда негодную хозяйку, притом ленивую до последней степени. По целым дням просиживала она в качалке у окна, глядя на улицу или читая глупейшие рассказы в дамских журналах. Кроме того, Эмма считала, что ей давно следовало выполнить единственную цель брака с Эльмером — то-есть родить ему наследника, коему суждено со временем возглавить фабрику водопроводных принадлежностей. Тем не менее между обеими женщинами особой вражды не было — по крайней мере со стороны Мабель, ибо можно откровенно сказать, что у последней не хватало ума, чтобы измерить всю глубину презрения золовки. Описываемая минута застала ее безмятежно раскачивающейся в кресле.
— Я не встану, — заявила она, — это так трудно в моем положении, — замечание, вызвавшее слабый румянец на веснущатых щеках Наоми.
Как только Филипп увидел своего тощего, желчного и неприятного дядю, стоявшего перед камином, он понял, что все они решили сейчас же, без промедления, узнать причину его внезапного приезда. Первые слова, сказанные им Филиппу, не оставляли никаких сомнений в этом:
— Не думал я, Филипп, что ты так скоро вернешься домой, — сумрачно процедил он.
Филиппа и Наоми увлекли к камину. Словно во сне услышал он голос матери:
— Пойду распорядиться насчет кофе и сандвичей.
Чувство нереальности всего окружающего, странное чувство, владевшее им с той минуты, как он упал без сознания у частокола, снова нахлынуло на него. Даже хлопья снега, кружившиеся за окном, казались нереальными после жаркого сонного озера Мегамбо.
«Почему я здесь? — подумал он. — Что я сделал? Может-быть, я грежу и на самом деле сплю в лачуге миссии?» У него даже мелькнула мысль: «Может-быть, я раздвоился, и два моих „я“ живут на двух концах света? Не сошел ли я с ума?» В одном только он не сомневался — в том, что неуловимая атмосфера враждебности исходит от всех его родственников, от всех, кроме тети Мабель. Неприязнь чувствовалась в холодных глазах Эльмера, в худосочной фигуре Наоми, даже, подумал он, в том, как мать похлопывала его в кэбе по коленям.
Разговор шел о том, о сем — об их путешествии, о погоде, о поразительном росте города, об угрожающей заводам стачке, пока Эмма не бросила, словно невзначай:
— Ты до сих пор ни слова не сказал о восстании. Вероятно, захватывающая история?
— Наоми расскажет вам ее, — отозвался Филипп. — Она сделает это лучше меня.