Да, миссис Даунс отлично знала всю историю замужества Мэри — вплоть до Мэми Родс, при имени которой все городские дамы ощетинивались. Никто, собственно, не знал ничего определенного о Мэми, разве что она казалась слишком моложавой для своих лет и пользовалась чрезвычайной популярностью у мужской половины населения — почему именно, опять-таки никто не знал.
— А каков он был собой?
— Джон Конингэм? — переспросила Эмма. — Он был очень красив, но мне он никогда не нравился. Я не доверяю мужчинам, обладающим такой наружностью.
Этим она хотела сказать, что покойный муж Мэри чем-то напоминал ей бесследно исчезнувшего мистера Даунса и что при виде его она всегда испытывала какое-то непонятное волнение. Она не могла смотреть на него.
— Он умер от воспаления легких, — прибавила она, покрывая своим могучим голосом звон тарелок и тарахтенье кассы. — Говорят, Конингэм схватил его, возвращаясь дождливым вечером от Мэми Родс.
Филипп слушал, и тусклый румянец все еще горел на его щеках. Он отдавал себе отчет в том, что обе женщины украдкой внимательно наблюдают за ним, как наблюдают за не вполне уравновешенным человеком. С самого дня приезда домой он чувствовал на себе эти неотступные взгляды: точно ласково мурлычащие кошки, следящие за ничего не подозревающей мышью.
Разумеется, невозможно было до бесконечности продолжать игру в прятки, делая вид, будто Филипп и Наоми вовсе не приехали или будто Филипп болен и не может выходить из дому. Невозможно было для Наоми вечно скрываться под густой вуалью. Даже любимый способ действий Эммы — «предоставить дело времени» — оказался, спустя месяц, совершенно безрезультатным, ибо «умственное состояние» Филиппа не обнаруживало никаких признаков «улучшения». Он попрежнему был тверд, как скала, в своем решении, а Наоми и Эмма попрежнему с тревогой следили за ним, полные смутного страха, потому что тот Филипп, которого они когда-то так хорошо знали и все намерения которого предугадывали, казался теперь существом, полным неясных и таинственных влечений, лежавших далеко за пределами их понимания.
Эта вечная слежка становилась положительно невыносимой. Филипп чувствовал себя мальчиком, которого боятся оставить одного. И постепенно он привык как можно больше времени проводить вне дома: Он то гулял за городом, то бродил по мрачной Низине, где не было риска встретить знакомых, кроме серой фигуры Ирены Шэн, без устали совершавшей свои обходы. Однажды он встретил даже старую лэди, мать Ирены, катавшуюся в последний раз по городу.
Чувство напряженного ожидания, еще более томительное, чем в Мегамбо, воцарилось в аспидно-сером доме. Оно разрешилось, наконец, в воскресенье на исходе четвертой недели пребывания Филиппа в родном городе, когда Эмма, Наоми и Филипп завтракали, по установившемуся обычаю, у дяди Эльмера. Мрачная это была трапеза. Всех, кроме тети Мабель и ее десятилетней дочери Этель, подавляло сознание греховности Филиппа. Столовая из-за малого числа окон была погружена в полумрак, так как Эльмер не позволял расходовать газ на излишнюю иллюминацию. Вилки работали больше ощупью, причем Эльмер разглагольствовал о недостаточном давлении в газопроводных трубах, обусловленном расточительным расходованием газа жителями города.
Драма разразилась после продолжительной подготовки со стороны Эммы.
— Вчера я беседовала с преподобным Кэстором, — словно невзначай заметила она. — Он заходил в ресторан повидаться со мной.
— Выглядит он неважно, — вставила Мабель. — Тяжело, видно, иметь больную жену. Так жить мужчине не годится.
Эльмер поспешил перебить ее, опасаясь, очевидно, как бы не пришлось выслушать нескольких замечаний физиологического свойства, которыми Мабель умела иногда поставить втупик слушателей.
— Он хороший человек. Большое счастье для нас иметь такого пастыря.
— Бог вознаградит его за его терпение, — набожно вздохнула Эмма.
— Я говорила с ним позавчера, — сказала Наоми. — Я, пожалуй, буду петь в хоре, пока мы не уедем отсюда.
Смутное подозрение закралось в Филиппа: нет ли здесь заговора, клонящегося к тому, чтобы заставить его сделать нечто против его воли? Уж не был ли срепетован этот разговор заранее?
— Да, в хоре есть вакансия, — заметила Эмма. — Твой сильный голос окажется очень кстати.
— Правда, — продолжала Наоми, — я так давно не пела, — с той поры, как оставила молитвенные собрания.
— А Филипп, ведь он тоже пел когда-то?
— Теперь он уж не поет. Он даже не помогал мне обучать пению туземцев Мегамбо.