Не менее горячо взялась она за церковные дела, пожертвовав целый вагон пирогов и печений на ежегодный благотворительный базар. С удвоенной энергией она работала и на посту председательницы «Женского Общества Трезвости». Здесь она задумала поразить врага в самое сердце, изгнав виски из кишевшего заводами и фабриками города, где на каждом углу красовалась вывеска салуна. Она даже нанесла визит недавно овдовевшему депутату конгресса Мозесу Слэду. Визит вышел довольно странным и начался с явно неприязненных действий, когда Эмма с места в карьер предложила депутату надеть белую ленточку и открыто стать на сторону «бога и нравственности».
Слэд, будучи политическим деятелем, чуял, что фортуна еще не повернулась лицом к богу и нравственности, и поэтому с присущим ему красноречием отклонил предложенную честь. Он разъяснил ей, что должен представлять большинство населения, а это большинство, к несчастью, еще склонялось на сторону джина.
Слэду было лет под пятьдесят. Он отличался большим животом, массивными руками и ногами и круглым плоским лицом с широким плоским носом и маленькими бегающими глазками. Голову его украшала порядочная плешь, а остатки некогда пышных черных локонов свисали в лирическом беспорядке.
Он принял Эмму в кабинете, просторной комнате своего дворца на Парк-авеню с темно-красными обоями и слоноподобной мебелью красного дерева и красной кожи. Красивая и пышная фигура Эммы произвела на него заметное впечатление.
Свою речь депутат закончил так:
— Миссис Даунс, я только жду знака от моих избирателей. Можете передать своим сочленам, что я всем сердцем с ними, но я не могу терять голову. Пусть народ подаст мне знак, миссис Даунс, — я только этого и жду.
Эмма почувствовала, что по меньшей мере наполовину одержала победу, и перевела разговор на другие темы. Переговорив о шансах республиканской партии на ближайших выборах, о вероятной летней погоде и, само собой разумеется, о поразительном росте родного города, они убедились, что их мысли обо всех этих предметах совершенно совпадают. Депутат с тяжелым вздохом заметил, что после смерти жены его жизнь совсем переменилась. Прожить с женой тридцать лет и затем потерять ее! Да, осталась пустота, которую не заполнить, — во всяком случае почти невозможно заполнить. А теперь, в довершение всего, ушла экономка и оставила его совсем беспомощным.
Эмма вздохнула в свою очередь и пробормотала несколько соболезнующих слов. О, да, она знает, что значит остаться одинокой на белом свете. Ведь больше двадцати лет она живет одна одинешенька с тех пор, как мистер Даунс был убит в Китае. Даже его тела не нашли, так что у нее нет даже единственного утешения — ходить на могилу мужа. А это так облегчает горе. Мистер Слэд должен благодарить бога за то, что у него, по крайней мере, есть могила жены. Он знает наверное о своей утрате. Это легче, чем двадцать лет жить мучительной надеждой — может-быть муж жив и вернется. Больше двадцати лет… О да, она понимает и всей душой сочувствует ему.
— Что касается экономки, мистер Слэд, то пусть это вас не беспокоит. Приходите столоваться в моем ресторане. Я буду в восторге от такой чести.
— Принимаю ваше предложение, — мистер Слэд почти игриво хлопнул себя по коленке. — У вас, я слышал, отличная кухня. Но, разумеется, я буду вам платить, — иначе немыслимо.
На секунду в манерах Эммы мелькнул слабый намек на прежнее кокетство, — только тень чего-то давно забытого, притаившаяся в задорном взмахе страусовых перьев шляпы.
— О, какие пустяки! Мне это будет только приятно. Помилуйте, такая честь… — Она встала и протянула руку мистеру Слэду. — До свиданья! Простите, что отняла у вас столько драгоценного времени.
— Что вы, что вы, сударыня, мне было чрезвычайно приятно, — и мистер Слэд с поклонами проводил ее до дверей.
После ухода Эммы мистер Слэд возвратился в кабинет и, прежде чем вернуться к работе, просидел несколько минут, погрузившись в размышления. Тень улыбки бродила по его губам. Он улыбался, потому что думал об Эмме, о ее прекрасной фигуре, ее пышащем здоровьем румяном лице, о мягких линиях ее полной груди и бедер, с которых платье стекало, как струи фонтана.
С минуты смерти Минни — даже еще раньше, в долгие, тяжелые годы ее болезни, — он думал о втором браке, мучаясь угрызениями совести. Угрызения давно исчезли, ибо прошло уже около двух лет со дня ее смерти, и можно было с чистой совестью направить мысли в эту сторону. В сущности говоря, ведь он крепкий, полный сил человек, можно сказать, мужчина в цвете лет. Правда, говорят, что в такие годы человек должен думать о другом. Но тем, кто так говорит, еще нет пятидесяти пяти. Он сам был такого мнения в давно прошедшие времена. А ну-ка, посмотрите теперь на него, разве он хуже, чем был раньше? Пожалуй, лучше, если дело идет о знаниях и опыте. То-то!