Разговаривая сам с собой, он до того увлекся, что губы его зашевелились, точно он и впрямь беседовал, даже спорил, с каким-то другим Мозесом Слэдом, сидевшим напротив по другую сторону стола в монументальном кресле. Он во что бы то ни стало должен был убедить этого второго мистера Слэда.
«Взгляните на миссис Даунс! — продолжал он мысленную беседу. — Замечательная женщина! Какие благородные (да, именно благородные!) линии, какой великолепный цвет лица! Она, можно сказать, тоже женщина в цвете сил. И гораздо красивее, чем была в восемнадцать лет. На такой женщине можно жениться, не задумываясь. Ума ей тоже не занимать стать, — с каким успехом она ведет свое дело. Да, она может оказать большую помощь политическому деятелю».
Говоря по правде, мистер Слэд мечтал о молоденькой вертушке, этак лет двадцати, но, конечно, уважаемый член конгресса не мог позволить себе подобной глупости. Не мог же он жениться на двадцатилетней попрыгунье или, еще того хуже, «связаться» с какой-нибудь легкомысленной особой. Пятидесятипятилетнему вдовцу, имеющему поползновение щипать локти и бедра, нужно быть на-чеку. О, если б ему можно было ущипнуть, — только ущипнуть, — этакое полненькое создание, — ну, в роде миссис Даунс, — он снова почувствовал бы себя юношей. Молодость вернулась бы к нему, влилась бы через кончики пальцев. Ну, что, в конце-концов, дурного в желании ущипнуть девчонку? Почему люди подымают из-за этого такой шум?
Он почти убедил себя в том, что такая пышная, раскрывшаяся роза, как Эмма Даунс, гораздо лучше любой молоденькой попрыгуньи. Правда, имелась еще на примете вдова Барнс, жившая в соседнем доме, тоже женщина в цвете лет и к тому же весьма состоятельная.
Мистер Слэд взялся за «Отчеты Конгресса» и попробовал-было погрузиться в пучину их трескучего красноречия, но минуту спустя раскрытая книга сиротливо покоилась на толстых ляжках, а мистер Слэд продолжал ожесточенный спор со своим двойником.
Вдруг, точно очнувшись от глубокого сна, он заметил, что говорит вслух. «Однако, — подумал он, — необходимо что-нибудь предпринять».
Тем временем Эмма энергично шагала под кленами Парк-авеню. В ее уме роились проекты, один интереснее другого. Часто, говаривала она, бывает у нее такое чувство, будто она на гребне волны, но на этот раз было еще лучше: она чувствовала себя почти молоденькой девушкой. Что-то случилось с ней во время беседы с Мозесом Слэдом. Он обратил на нее внимание. Она заметила выражение его глаз и безпокойные движения пальцев, барабанивших по колену. Мужчина ведет себя так только в тех случаях, когда женщина его волнует и сбивает с толку. И длинный ряд воспоминаний, картин далекой юности, возник перед Эммой — катанья в санках, вечеринки, игры в жмурки. Целая вереница молодых людей вплелась в цепь этих воспоминаний, молодых людей, за которых она могла выйти замуж. Теперь все они были в летах, многие — в довольно преклонном возрасте, и большинство добилось богатства и завидного положения в обществе, подобно Мозесу Слэду. Только ей достался каким-то образом самый бедный и неудачный из всей плеяды.
Ну что ж, подумала она, жалеть об этом не приходится, все-таки, она была счастлива, а что касается другого, — богатства и покоя, — то время еще не упущено. Дело ее процветает, и теперь она может с полным удовлетворением оставить его или, еще лучше, передать Филиппу и Наоми, если только он действительно не вернется в Мегамбо. Может-быть это и есть выход, может-быть этим способом его удастся вырвать из отвратительной пасти заводов. Но что останется на долю ей самой, если не будет работы, к которой она привыкла за всю свою жизнь? Ведь не может же она слоняться по целым дням без дела, подобно Наоми и Мабель? Вот, если выйти замуж за человека в роде Мозеса Слэда, — конечно, не за Слэда, ведь она его почти не знает, но за кого-нибудь в роде него, — тогда… Это совсем не невозможно, а с человеком его лет брак не может выйти уж очень неприятным. Можно будет переехать в Вашингтон и поработать там на пользу дела и трезвости и избирательных прав для женщин.
В этом месте течение ее мыслей неожиданно прервал чей-то голос:
— Как поживаете, миссис Даунс?
Подняв глаза, Эмма увидела перед собой Мэри Уаттс, ныне миссис Конингэм, бледную и хорошенькую в своем траурном костюме.
— Здравствуйте, Мэри, я так давно вас не видала.
Тон миссис Даунс отличался явно деланной радостью. В голосе Мэри тоже звучали нотки неприязни к объекту сердечных приветствий. «Обычно она делает вид, что не замечает меня, — подумала Эмма, — и заговорила со мной на этот раз только для того, чтобы спросить о Филиппе».
— Я была в отъезде, — сказала Мэри, — возила детей на юг. Потому-то вы меня и не встречали.
— Ах да, помню, я читала об этом в газете.
Но тут Мэри, никогда не отличавшаяся деликатностью, перешла прямо к делу:
— Я слышала, что Филипп приехал.
— Да, несколько месяцев тому назад.
— Правда ли, что он работает на заводе… поденным рабочим?
(«Какое тебе до этого дело?» — подумала Эмма).