Эльмер хотел удалиться со спокойным достоинством, — так, чтобы все заметили, насколько он оскорблен, но на его пути оказалась тетя Мабель. Бедняжка не могла побороть одолевавшую ее сонливость и мирно дремала в качалке, не подозревая о разыгравшейся драме. Эльмеру пришлось ее расталкивать, сопровождая расталкивание далеко не ласковыми словами. Наконец, она проснулась, рассыпалась в извинениях и отправилась домой в обществе молчавшего, как статуя, супруга.
Ребенок родился на следующий день. В сумерки, перед приходом Эльмера с фабрики, она пришла навестить Наоми, горя желанием узнать, что произошло за время ее дремоты (Наоми и Мабель связывала взаимная симпатия). Схватки начались в разгар оживленной беседы. Наоми сбегала за кэбом, и Мабель повезли домой во весь опор. Спешка оказалась напрасной. Кучер и мальчик из мясной снесли родильницу на руках в верхний этаж, но она разрешилась до прихода доктора. Наоми никогда не видела ничего подобного: все произошло быстрее, чем у туземок Мегамбо.
— Да, я уж такая, — объяснила ей Мабель. — Мне достаточно одной минуты.
Новорожденный мальчик был мал и довольно тщедушен для такой гороподобной мамаши. Его назвали Джемсом в честь деда.
Эмма навестила невестку и посылала из ресторана крепчайший бульон, но с братом не разговаривала.
Она сообщила о событии Филиппу, когда тот проснулся и одевался, собираясь итти на работу. Филипп долго смотрел на пол и затем тихо промолвил:
— Вот и отлично. Ведь он хотел мальчика, не так ли?
Что-то во взгляде сына заставило Эмму ласково взять его под руку.
— Филипп, — сказала она вполголоса, — если ты действительно решил не возвращаться в Африку, то-есть, если ты
— Да, это верно, — ответил он.
Больше он ничего не прибавил, но Эмма разгадала мысль, мелькнувшую в голове у сына. Она поняла, что Филипп со всей страстностью глубоко эмоциональной натуры жаждал иметь ребенка. Но она не могла догадаться, что он не хотел, чтобы матерью этого ребенка была Наоми.
Наоми тоже страдала по-своему. Вся жизнь ее прошла в кипучей деятельности, и вынужденная праздность камнем лежала на ее душе. Всю жизнь она, сначала дочь, затем жена миссионера, боролась с лишениями, болезнями и невежеством, выполняя угодное богу дело. И вот теперь, повидимому, ей не было места в чуждых, почти незнакомых «цивилизованных условиях». Она попробовала заняться приборкой аспидно-серого дома, но через несколько дней бросила с отвращением. Попробовала засесть за шитье платья для отправки в миссии — длинных халатов, долженствующих прикрыть наготу туземцев, — но ничего не вышло из ее неумелых рук. Она оказалась столь же неудачливой в роли белошвейки, сколь в роли хозяйки. Могильное безмолвие дома угнетало ее, а выходить на улицу она боялась из опасения встреч со знакомыми и неизбежных расспросов о планах на будущее. И спустя несколько недель она, подобно тете Мабель, начала часами просиживать у окна, наблюдая за прохожими.
После происшедшей у Эльмера сцены Наоми стало вообще казаться, что выхода нет. Тогда она с головой ушла в работу в церковном хоре, где ее громкий голос оказался, действительно, очень кстати, и выступила, без Филиппа, в один из воскресных вечеров с докладом об африканских впечатлениях на молитвенном собрании. Эмма и Эльмер присутствовали в церкви, подарив публику интересным зрелищем брата и сестры, сидящих бок о бок и друг с другом не разговаривающих. Но все изменилось по сравнению с той недавней порой, когда звук ее голоса приводил в экстаз аудиторию. Было много свободных мест, зиявших как выломанные зубы. Во-первых, Наоми уже не была «самой юной служительницей господа в дебрях Африки», а только женщиной-миссионером, каких тысячи. Затем ходили слухи о ссоре между Эммой и братом и о том, что Наоми и Филипп уж больше не миссионеры, а попросту дезертиры, бежавшие со своего поста.
Да, чего-то не хватало, и вся церемония вышла натянутой и неудачной, включая дефилирование прихожан с приветствиями в конце оной. Конечно, Эмма стояла рядом с преподобным Кэстором и Наоми. Кое-кто поздравил Наоми и пожелал ей удачи. Другие задавали особенно их интересовавшие вопросы: «правда ли, что у негритянских царьков по восьмидесяти жен?» и «едят ли они взаправду друг друга, и как, в таком случае, зажаривается человеческое мясо?». Эмма сияла гордостью и отвечала на вопросы прежде, чем Наоми успевала рот раскрыть. Преподобный Кэстор от времени до времени отечески поглаживал ручки Наоми, точно та была ребенком, удачно прочитавшим стихотворение.
Но, в общем, провал был несомненен: обычный энтузиазм, достигавший апогея в истерическом пении гимнов, отсутствовал совершенно. Не мало напортило также любопытство некоторых пожилых дам, пожелавших узнать причину отсутствия Филиппа. Правда, Эмма, путем долголетней практики, научилась удачно парировать такие выпады:
— Он еще не окреп как следует. Лихорадка, знаете, цепко впилась в него. Это хуже всего.