Филипп покраснел.
— Может-быть… Во всяком случае, я чувствую себя лучше в синей рубахе. — Он помолчал. — Знаете, Мэри, ужасно это странная штука, все эти мои переживания. Точно я раньше вовсе не жил, точно я родился вторично на свет божий. Мучительно и страшно.
Город остался далеко позади и исчез за волнистой грядой холмов. Филипп и Мэри присели на каменную ограду моста, переброшенного через ручей. Здесь его воды были чисты и прозрачны, — они превращались в маслянистую массу ниже по течению, пройдя через Низину. Солнце склонилось к горизонту за далеким лесом. Конец долины заволакивался голубоватой дымкой.
Долго молчали они. Вдруг Мэри, глубоко вздохнув, спросила:
— А ваша жена? Что вы с нею сделаете? Ведь она тоже миссионер и, вероятно, человек верующий?
Тень прошла по лицу Филиппа.
— В том-то все несчастье. Она прожила в Африке всю жизнь и другой не знает и не может понять. Иногда мне кажется, что ей следовало бы вернуться… одной. Там она будет счастливее, чем здесь.
Опять наступило молчание. Филиппу показалось, что Мэри начала что-то говорить, но запнулась. Впрочем, он не был уверен, — может-быть, ему лишь послышалось в журчаньи ручья. Он пристально взглянул на Мэри, но та встала и отвернулась.
— Идемте домой, — сказала она. — Уже темнеет.
Долго шли они в молчании. Но странное это было молчание, полное, казалось, немой беседы. Мэри заговорила первая:
— Ведь вы, конечно, не собираетесь всю жизнь проработать на заводах? Чем вы хотите заняться? Думали ли вы об этом?
Снова Филипп помолчал, прежде чем ответить. Мэри он должен был показаться застенчивым и замкнутым: несмотря на всю свою откровенность, он, как-будто, еще многое скрывал от нее.
— Пожалуй, — наконец, начал он, — мне не следовало бы об этом говорить, но я знаю, чем хочу заняться. Правда, это звучит смешно, но… я думаю заняться… живописью. — Такого труда стоило ему произнести это слово, точно он сознавался в смертном грехе.
— Живописью? — повторила Мэри. — Вы умеете рисовать?
— Ну, нет, какой там! Но я всегда мечтал об этом. Давным-давно, маленьким мальчиком, я все свободное время посвящал рисованию. — Его голос слегка дрогнул. — Но, когда я стал старше, это стало казаться глупостью. И я бросил рисовать, занялся другим… А недавно, знаете, опять начал… на заводе… Набрасываю краны, машины, трубы. Видите ли, они всегда… ну, таили для меня какое-то особое очарование, что ли… — Мэри молчала. Тогда он добавил: — Помните, я в детстве любил рисовать…
— Да, помню, — отозвалась она. — У меня до сих пор сохранились ваши рисунки — наш пони, вышка на дереве… — И прибавила после паузы: — А вы подумали об учителе?
— Нет, но… Не сочтите меня самоуверенным, но я не хочу взять учителя. Я хочу дойти своими силами.
— Вы мне покажете свои рисунки?
— Их еще никто не видел. Их и нельзя показывать, — они еще никуда не годятся. Первый, что мне удастся, я отдам вам, — если увижу, что вышло то, что я хотел выразить…
Филипп вдруг понял, что против воли выдал свой секрет. Тщательно он хранил его, почему-то стыдясь за себя. В этом городе казалось диким думать о таких вещах, как живопись.
В Мэри заговорила практическая жилка:
— Есть у вас краски? Здесь в городе их не достать.
— Нет… Покамест мне их не нужно. Но скоро понадобятся. Я скоро за них возьмусь.
— В понедельник я еду в Кливлэнд. Там я куплю все, что вам нужно.
И тут Филипп рассказал ей (ведь, все равно, она уже узнала его тайну!) о том утре у озера Мегамбо и охватившем его страстном, непреодолимом желании запечатлеть на полотне таинственное очарование шествия девушек, несших воду жаждавшим плантациям.
Почти совсем стемнело. Аромат окружавших город садов носился в воздухе.
Мэри неожиданно улыбнулась.
— Знаете — сказала она, — я думаю, вы совсем не ненавидели Африку или, вернее, ненавидели вы не Африку. На самом деле вы любили ее. И, кажется мне, вы вовсе не собираетесь остаться здесь на всю жизнь. В один прекрасный день вы вернетесь в свою Африку.
Они простились в полумраке, когда старшая девочка Мэри, кудрявая трехлетняя малютка, с радостным криком бросилась навстречу матери.
Придя домой, Филипп встретился у подъезда с поджидавшей его Наоми.
— Ужин готов, — сказал она. — Я послала за ним Эсси в ресторан, чтобы тебе не пришлось туда ходить. — Филипп поблагодарил. — Я подумала, что ты устанешь от такой долгой прогулки, — прибавила она.
— Спасибо. Я, действительно, сделал большую прогулку. Был далеко за городом.
Сидя за столом напротив жены, под розовым светом абажура с цветами шиповника, Филипп заметил в Наоми перемену. Она как-то нервничала, уговаривала его есть побольше. На щеках ее играл румянец, и раз или два она даже улыбнулась мужу. Филипп попытался — было улыбнуться в ответ, но лицо его точно налилось свинцом.
«Боже мой! — вдруг догадался он. — Она старается мне понравиться». Страх охватил его, словно на мгновение земля разверзлась у него под ногами и открылась жуткая и зловещая бездна.