Наоми налила мужу вторую чашку кофе, и в эту минуту Филипп почувствовал, что нервы его натянуты до последнего предела. Все детали врезывались в его мозг с ужасающей яркостью — веснушки на руке Наоми, отбитый уголок чашки, завитки и выцветшие пятна узорчатых обоев.
— Мама вернется домой очень поздно, — проговорила Наоми. — Она делает в «Обществе Трезвости» доклад о своей беседе с мистером Слэдом.
Филипп удивился, почему это она нашла нужным сообщить и без того известные ему вещи. Но он был ласков с нею и старался казаться таким же, как всегда. Наоми внушала ему особенную жалость с тех пор, как ее жизнь стала такой пустой и бесцветной.
Наконец, ужин окончился. Еще раз поблагодарив жену, Филипп ушел к себе наверх, а Наоми осталась в столовой помочь Эсси убрать со стола. Филиппа не покидало странное чувство, будто осталась она потому, что не хотела быть с ним наедине.
Раздевшись, он долго лежал в темноте без сна. Все его чувства обострились до крайности, в ушах отдавался малейший звук — возгласы играющих под дуговым фонарем детей, лай собак, далекое бренчание рояля. Но постепенно страшная усталость взяла свое, — звуки все удалялись и удалялись, потом совсем замерли. Филипп уснул.
Спал он крепким сном человека, изнуренного непосильной работой. Его разбудило легкое прикосновение, казавшееся сначала только частью какого-то сновидения. Прикосновенье повторилось, настойчиво возвращая его к сознанию. Весь сотканный из нервов, Филипп просыпался быстро и сразу стряхивал с себя туманные чары сна.
Он открыл глаза, но в комнате стоял непроницаемый мрак. Вероятно, час был поздний, так как на улице все стихло и ночное безмолвие нарушалось только тяжким гулом заводов. Где-то, совсем близко, слышалось чье-то дыхание. «Я, наверное, умер во сне», промелькнула мысль.
Но вот опять что-то прикоснулось к его лбу — кусочек металла, холодный и твердый, не длиннее пальца. Он догадался, что это металлическая папильотка, и понял, в чем дело. Наоми пришла к нему, чтобы стать его женой. Мрак скрывал ее лицо. Молча склонилась она над ним. Все казалось нереальным, как сон.
На заводе Филипп мало-по-малу начал знакомиться с товарищами, работавшими у одной с ним печи. Сближение шло туго, потому что вначале с ним держались настороже, как с выходцем из другого мира. Не кто иной, как Крыленко помог ему сломать незримую стену, отделявшую его от других. Филипп скоро понял, что Крыленко — человек замечательный. Человек молодой, не старше двадцати пяти — двадцати шести лет, он выделялся своим ростом даже среди гигантов-поляков и работал за троих. Великолепно было его могучее тело с упругими мускулами, струившимися под нежной, белой кожей. По пояс обнаженный и опирающийся на огромный лом, он казался изваянием паросского мрамора. Исходившее от него обаяние исключительной физической силы выдвинуло его на первое место и дало ему власть над товарищами. Крыленко был умен и, кроме того, не лишен известной свойственной крестьянам хитрости и сметливости. Он знал, чего хотел, и твердо шел к намеченной цели. Он был до некоторой степени, как понял Филипп, делом рук Ирены Шэн, чей дух витал между Низиной и угрюмым «замком». Она нашла его, русского богатыря с ненасытной жаждой знания, в своей вечерней школе и сделала его своим помощником. Может быть, она заметила одержимость Крыленко. Не честолюбивые, эгоистические мечты владели душой Крыленко, а широкие, чудесные планы помочь своему народу. Но под народом он понимал не соотечественников, а бесчисленные толпы рабочих, влачивших жизнь в загаженных трущобных домах и умиравших медленной смертью на заводах. Все они — поляки, литовцы, итальянцы, хорваты, даже негры, погибавшие от работы над чанами с кислотой, — все они были для него братьями. И Крыленко понимал, что люди Низины принадлежат к другому миру, нежели люди Холмов. Они составляли государство в государстве, вражескую армию, осажденную со всех сторон.
Вот этот-то народ хотел он повести к свободе, даже через кровавые бои, если обстоятельства того потребуют. И было в нем порой что-то от величия древних пророков.
Потому-то он и оставался простым рабочим, упорно отказываясь перейти на другую должность, хотя легко мог бы получить уютное местечко в заводоуправлении. Ничего не стоило ему сделаться одним из тех господ, кто, выйдя из «низов» и взбираясь все выше по ступеням общественной лестницы, превращались, в конце-концов, в угнетателей своих бывших товарищей. Сколько угодно было таких ловких, упорных и беззастенчивых людей, подобных Фрику и Карнеги, среди держателей акций заводов. Но Крыленко не думал о себе. Им безраздельно владела его идея, и был он фанатиком, богом которого была Справедливость.