Пока он вздыхал и что-то бормотал, Филипп вдруг вспомнил, что исчез недоконченный портрет Лили Шэн. Она увезла его, ни слова не сказав. И понемногу она снова начала овладевать его воображением. На миг он попытался представить себе ее парижский дом, где будет теперь висеть его рисунок. Она уехала, даже не подумав о нем… Филипп подошел к окну и глядел в него, охваченный тоскливым ощущением, как будто он был кем-то покинут.
«Кем? Кем? — спрашивал он себя. — Не Лили Шэн, конечно, на которую я не имел никаких прав… которую я едва знал». Но все-таки это была Лили Шэн. Это она ушла от него и как будто захлопнула за собой дверь, заперев его в мире Эльмера, матери и Джэзона Даунса. То, что на миг блеснуло ему, казалось только иллюзией…
Когда Эннери ушел, продолжая бормотать, Филипп надел пальто и тоже вышел. Он был не в силах оставаться в этой комнате. Сам не зная почему, он вдруг возненавидел ее, комнату, где он был счастлив впервые со времени своего детства. Она вдруг стала холодной, мрачной и жутко пустой. Сбежав с лестницы, он поспешил по грязному снегу, обходя темное пятно возле полуразрушенной беседки. Им руководил тот же инстинкт, который всегда гнал его, когда он чувствовал себя несчастным, к домнам и машинам. У пивной Хенесси он повернул в ту сторону, где были разбиты палатки. В них все еще ютились рабочие, боровшиеся до конца, вся та маленькая армия, которая накануне ночью была в сборе на митинге в парке Шэнов. Там и сям на грязном снегу валялись покинутые палатки. По сторонам лежали кучи мусора и всяких отбросов. Взрослые и дети стояли маленькими группами, обтрепанные, запуганные, беспомощные. Для них теперь не было работы. Куда бы они ни направились, их не взяли бы ни на один завод. У них не было ни крова, ни денег, ни пищи…
Затерянный среди них, Филипп почувствовал себя менее одиноким, ибо здесь было его место, среди этой армии отверженных; он тоже был парией в мире, долженствовавшем принадлежать ему.
У входа одной из палаток он узнал Соколова. Тот стоял небритый, держа на руках двухлетнего ребенка с запавшими глазами и синими губами. Филипп молча пожал ему свободную руку и сказал:
— Вы слышали о Крыленко?
— Нет, я ничего не слышал. Я как-раз поджидал его, чтобы сообщить ему весьма печальные новости.
— Он уехал.
— Куда?
Филипп рассказал, что ему было известно, и Соколов заметил, помолчав:
— Пожалуй, у него не было другого исхода… Но что мы-то, оставшиеся, будем делать? Он у нас единственной человек с головой. Остальные не умеют шагу ступить.
— Он не забудет вас.
— Да, я его не виню. Он и сам потерял свою подругу…
— О ком вы говорите?
— Да это, ведь, его Джулию убили ночью.
У Филиппа закружилась голова, и он тихо спросил:
— И он не знает этого?
— Я вот и собирался сказать ему, потому что никто его не видел. Ну, а теперь, я рад, что он уехал. Он бы с ума сошел, прямо взбесился бы…
И Филипп снова увидел ее, как видел минувшей ночью, лежащую ничком в снегу… Джулию, возлюбленную Крыленко.
— Ей не-зачем было ходить туда, — сказал Соколов. — Но она ни на шаг не отставала от него и непременно хотела послушать его речь… — Соколов сплюнул в снег. — Что ж, она умерла легкой смертью… Это лучше, чем жить вот так.
А Крыленко прятался всю ночь в замке Шэнов, не зная, что в парке лежит на снегу мертвая Джулия!..
Больной ребенок заплакал, и Соколов погладил его по головке своей мозолистой лапой, поросшей черными волосами.
Филипп подумал: «Дебри в Мегамбо были менее жестоки и дики, чем окружающий меня мир».
Для Джэзона Даунса трагедия в парке имела только одно значение: она омрачила весь блеск его удивительного возвращения. Утренние газеты были полны новостей об «учиненном забастовщиками ночном мятеже». Газеты сообщали о смерти какого-то поляка и Джулии Риццо и с торжеством объявляли о том, что стачка, наконец, сломлена. И только где-то позади, рядом с объявлениями, ютилась краткая заметка, оповещавшая о возвращении Джэзона Даунса и касавшаяся необычайной истории его падения и последующей потери памяти. Многие, вероятно, вовсе и не заметили ее.
Но Джэзон использовал свое возвращение, как мог, обходя все табачные лавки и покерклубы, завсегдатаем коих он был в юности. Он даже заглянул в пивную Хенесси, начинавшую снова процветать на деньги штрейкбрехеров. Но он не произвел большого фурора, так как нашел всего одного или двух человек, вообще знавших его, для других же он был только мужем Эммы Даунс, которого они едва заметили, взволнованно обсуждая ночные беспорядки. Его толкали у стоек баров и оттесняли в угол в игорных комнатах.