Огорченный, отправился он искать слушателей среди стариков, целыми днями заседавших у печки в похоронном бюро Мак-Тэвиша. Они стары: они вспомнят его. Но и здесь злободневность ночной трагедии погубила его рассказ. Комната была полна итальянцев: тут были отец и семеро осиротевших братьев и сестер Джулии Риццо. Отец плакал и ломал руки. Старшие дети вторили ему, а четверо младших угрюмо топтались в углу. Их успокаивал не кто иной, как сын самого Джэзона, Филипп. Он кивнул отцу, потом бросил на него быстрый презрительный взгляд и исчез с Мак-Тэвишем в задней комнате, где гробовщик обряжал Джулию для последнего упокоения. Сначала Джэзон с надеждой огляделся кругом, но, смущенный и подавленный неприкрытым проявлением чувств итальянцев, он шмыгнул за дверь и направился к находившемуся по близости ресторану «Идеал». Он напоминал петуха, потерявшего в бою гордые перья своего хвоста. Однако, приближаясь к ресторану, он опять повеселел: ведь у него оставалась его Эмма, всегда восхищавшаяся им.
Филипп встретился с отцом в ресторане, но они мало разговаривали; Эмма же все время толковала о ночном бунте, при чем заметила:
— Теперь, когда полиция перестала нежничать с этим сбродом, стачка окончилась моментально.
После этих слов Филипп спокойно встал и ушел, не сказав родителям ни единого слова. Дома он застал жену аптекаря, которая присматривала за близнецами. Она сообщила ему, что Наоми ушла к Мабель. Миссис Стимсон желала знать дальнейшие подробности о возвращении отца Филиппа, а также, что слышно нового о событиях у замка Шэнов. Ответив на десяток вопросов, он поспешно ушел.
В четыре часа явился отец взглянуть на близнецов. Он катал их обоих на коленях, подбрасывая их до тех пор, пока они не расплакались, после чего миссис Стимсон с решительным видом заявила:
— Я оставлю их с вами. Наоми уже два часа назад следовало быть дома, а у меня свое хозяйство, за которым я должна присмотреть.
Даже для нее бедный Джэзон не представлял уже животрепещущего интереса.
Когда в семь часов Филипп пришел посидеть с близнецами, пока Наоми была на спевке, он застал маленькую. Наоми в слезах, а отца спящим в глубоком кресле около газовой печки. Джэзон снял воротничок и завернулся в одеяло. Для него сон был просто способом заполнять время между яркими моментами существования: он спал, когда ему было скучно, и спал, когда приходилось ждать.
Прижимая к себе ребенка и нежно похлопывая его по спинке, Филипп приблизился к отцу и дотронулся до него носком ботинка.
— Папа! — окликнул он его. — Папа, проснись!
Джэзон проснулся с кошачьей медлительностью чувственной натуры, потянулся, зевнул и снова закрыл глаза. Он заснул бы во второй раз, если бы ему не мешал настойчивый ботинок сына, отчаянный крик младенца и голос Филиппа, повторявший:
— Проснись! Проснись!
В самом этом тыканьи носком ботинка чувствовалось какое-то презрение или, по крайней мере, недостаток почтения. Джэзон заметил это и нахмурился.
— Я только на минуту задремал, — сказал он. — Не может быть, чтобы я спал долго.
И сейчас же вся его самоуверенность пропала и сменилась заискивающим, виноватым выражением.
— А где же Наоми?
— Она ушла к Мабель.
Отец вынул из кармана желтого жилета две сигары и предложил:
— Закурим!
— Нет, пока не хочется.
Филипп продолжал похлопывать малютку по спинке. Он вдруг почувствовал приступ глубокого отчаяния и какой-то беспомощности. Ему больно было слушать плач ребенка.
— Она весь день была у Мабель, — сказал он.
— Мне кажется, она сказала, что вернется после спевки, — отозвался отец.
Он закурил сигару и задумчиво разглядывал ее кончик. Филипп начал расхаживать взад и вперед, и вдруг отец, не глядя на него, спросил:
— Ты больше не живешь с Наоми? Я хочу сказать — в этом доме?
— Нет… не живу.
— Я так и думал. Мать пыталась уверить меня в обратном. — Он склонил голову набок и прищурился. — Я сразу почуял, что между вами неладно.
Филипп молча продолжал свою прогулку.
— Как это ты, вообще, связался с Наоми?
— Я хотел этого… надо полагать.
Джэзон обдумал ответ сына.
— Нет, едва ли это было так. Я не такой уж мудрец, но кое-что я все-таки понимаю в жизни. Никакой здравомыслящий человек не свяжется с такой святошей…
Он увидел, что Филипп откинул голову назад и стиснул зубы.
— Ну, не вздумай сердиться на отца, на твоего бедного, старого отца, — поспешно заговорил он. — Я знаю, что ты о нем не слишком высокого мнения, но он, тем не менее, гордится тобой. И он нисколько не порицает тебя за то, что ты не живешь с Наоми. Бррр! От одной мысли об этом у меня делается морская болезнь.
Снова воцарилось молчание, заполненное только душераздирающим плачем маленькой Наоми.
— Вот, хотя бы сейчас: ей следовало бы быть дома и присматривать за детьми, вместо того, чтобы обретаться где-то со всякими проповедниками. Твоя мать тоже всегда была набожна, но она была хорошей хозяйкой.