Филипп, рассеянный, несчастный, мучимый совестью и немного напуганный тем, что Наоми как-то странно избегала его, заметил все же, что отец высказывает одну за другой мысли, которые он сам передумал сотни раз. Ему пришло в голову, что Джэзон, может быть, вовсе не так уж пуст и вульгарен, как казалось. Из безнадежных попыток Джэзона установить между ними взаимное понимание как будто начинало, действительно, рождаться какое-то чувство. Только бы маленькая Наоми перестала пищать!
А отец говорил:
— Нет, я горд тобой, мой мальчик. И знаешь почему?
— Нет.
— А потому, что ты сумел правильно поставить себя по отношению к матери. Для этого нужна сильная мужская воля, или же нужно знать один секрет. Я нашел этот секрет. Я просто предоставляю ей говорить сколько угодно. Я поддакиваю ей, а сам делаю, что мне нравится. Да, я многому научился с тех пор, как расстался с нею… Таких женщин, как она, много… Особенно среди американок: они никогда не знают своего места.
Младенец на миг умолк, перевел дух и снова залился плачем.
— Но ушел я не из-за ее набожности. С этим я бы еще справился. Я не мог переносить ее манеры всюду совать свой нос.
Филипп резко остановился и, повернувшись, взглянул на отца.
— Значит, ты, действительно, сбежал от нас, когда ты упал и ушиб себе голову?
— Я убегал не от тебя.
Филипп остановился перед креслом.
— Ты вовсе не терял память?
Джэзон уставился на него с изумлением.
— Нет… конечно, нет. Ты хочешь сказать, что она так и не сказала тебе правды… даже тебе, моему сыну?
— Нет. Я думаю, что она хотела защитить тебя… и заставить меня поверить, что ты неспособен был покинуть нас.
Вопли ребенка терзали мозг Филиппа, как стальные молоты завода.
— Защитить меня? Чорта с два! Она защищала себя. Она не хотела, чтобы в городе подумали, что муж мог бросить ее. Ох, я знаю твою мать, мой мальчик! Только герой или блаженный мог бы выдержать с ней в то время. — Джэзон стряхнул пепел с сигары и печально покачал головой. — Но мне следовало все-таки остаться ради тебя. Будь я с вами, ты не впутался бы в это миссионерское дело и не связался бы с Наоми. Ты не ходил бы теперь взад и вперед с этой маленькой плаксой на руках — или, по крайней мере, она была бы не от Наоми. Мне даже кажется, что мать сделала тебя миссионером только для того, чтобы расквитаться со мной. — Он снова покачал головой. — Твоя мать странная женщина. Энергии у нее — как у паровоза, но она никогда не знает, куда она мчится, и, кроме того, ей всегда кажется, что только у нее есть голова на плечах. И как она жестка и… злопамятна!..
— Но ведь она простила тебя и приняла обратно.
— Ну, она ведь мечтала об этом все эти годы. Она любит такие вещи. — Он вдруг выпятил грудь под желтым жилетом. — А кроме того, мне всегда казалось, что она предпочитает меня любому другому мужчине. Твоя мать страстная женщина, Филипп! Она немножко стыдится этого, но в глубине своей натуры она страстная женщина. Если бы все эти годы я был с ней, она, пожалуй, не была бы такой несносной.
Ребенок теперь перестал плакать и, прильнув нежной головкой к шее Филиппа, лежал тихо. Прикосновение пушистого маленького шара к коже наполнило Филиппа какой-то жалостью и теплой радостью. Бедная крошка доверяла ему, беспомощно тянулась к нему. Он даже перестал сердиться на то, что отец говорил о матери. Он почти не слушал его…
— Я думал, — сказал Джэзон, — что мы состряпали эту историю о моей памяти для города и для старого ханжи Эльмера. Я думал, что она скажет тебе правду, но, повидимому, правда мало трогает ее, когда бывает неприятна.
Филипп все нежнее и нежнее похлопывал маленькую Наоми, и она начала засыпать.
— Теперь, вернувшись к нам, ты уж и останешься здесь? — спросил он отца.
— Нет, мне надо будет вернуться в Австралию.
Филипп вскинул глаза на отца.
— Что же, ты думаешь остаться там?
— Видишь ли, у меня там имущество, за которым я должен смотреть.
— Тогда почему же, вообще, ты вернулся?
— Повидимому, меня влекло любопытство, — ответил Джэзон, подумав. — Я хотел увидеть своего сына и, гм… я хотел увидеть, что сталось с ней после такого долгого времени… а потом есть особая прелесть в том, чтобы вернуться, когда тебя считают пропавшим. И что же? Ничего не сталось с твоей матерью! Она такая же, как была. Сегодня она упрекала меня в том, что я будто бы выпил, тогда как я пропустил всего один стаканчик.
— А ты сказал ей, что опять уедешь и навсегда?
— Нет… я только сказал ей, что уеду. — Он вдруг взглянул на Филиппа. — Ты, кажется, думаешь, что я лгу, говоря о своем имуществе в Австралии. Но я не лгу. Я пришлю тебе фотографии, когда попаду туда. Мне следовало привезти их с собой. Не понимаю, почему я этого не сделал…
Он встал и надел пальто.
— Пойду, пожалуй, а то она скажет, что я все время торчал в баре. Ты уже ел?
— Да… в железнодорожном буфете.
— Вот так семейная жизнь!
Он постоял, глядя на маленькую Наоми, уснувшую на плече у Филиппа. Потом робко протянул палец и нежно дотронулся до пушистой головки.
— Отличные детки, — сказал он. — Трудно поверить, что твоя тщедушная Наоми могла родить их!