— Ладно, — согласился Хэнли, который вот-вот отдаст ради дела свободы всю левую руку и часть левой височной доли мозга, после чего он пять недель будет лежать без сознания и на грани смерти, а потом — потеря памяти о длительном промежутке времени, головокружение, из-за которого его восемь месяцев будет рвать при любом движении головой, и уменьшение веса с 203 фунтов до 128. — Давай по «Флориде».
И они поехали.
Машина номер один: Хэнли спереди справа. За рулем был Роберт Уайнгар, которому вот-вот порвет осколками руку и спину. На заднем правом — Карл Райер, который потеряет кисть руки. На пулемете — стрелок Беннет. На заднем левом — Миллер со вкусом съеденного финика во рту.
Машина номер два: на переднем правом — Шоумен. Он видел в ветровое стекло, как машина номер один протискивается между какими-то препятствиями и наезжает на то, что выглядело ржавым обломком старых ворот.
— Они проехали без проблем, — сказал Шоумен Козларичу.
У «хамви» Шоумена из-за этих ворот лопнула шина.
— Но мы без проблем катили на спущенной. Я подумал: «Полтора километра уже сделали. Прорвемся, на хер». Продолжили движение.
Теперь машина номер один заметила на маршруте «Флорида» что-то подозрительное и свернула вбок.
— Он очень сильно взял в сторону, чтобы объехать. И все остальные за ним. Практически съехали с дороги, потом опять на нее вернулись.
Тут без проблем.
Продолжили движение.
— В двадцати метрах дальше по дороге, у самого перекрестка, там слева, чуть в стороне, глиняный домик, мазанка, за ней — осветительный столб. Они спрятали устройство прямо перед столбом, — продолжил он. — Как видно, очень хорошо замаскировали, потому что…
— Там, где эти сволочи все время бензином торгуют? — перебил его Козларич. — Эта мазанка?
— Так точно, — ответил Шоумен.
— Значит, оно на земле было, ты думаешь?
— Так точно, — повторил Шоумен и замолчал. Может быть, видел внутри себя, что произошло потом.
— Вы действовали так, как вас учили, — сказал Козларич через некоторое время, желая помочь ему.
— Секунд тридцать у меня, наверно, выпало из памяти, — сказал Шоумен. Его голос на протяжении разговора становился все тише и тише, и теперь его было едва слышно. — Я ехал за Хэнли очень близко. Следующее, что я по-настоящему помню, — это что у меня в руках рация и я ору: «Изгой-шесть, нас подбили у пересечения Флориды и Федалии», а потом говорю Манниксу, — (это был его водитель), — чтобы дал газу. Головную машину я в тот момент не видел. Дорога впереди была пустая до самого КАПа. Мы вылетели из зоны обстрела и потом еще немного проехали, может, метров тридцать. Головная съехала с дороги влево. Там был садик какой-то и дворик при доме, а дальше ничего — просто большой пустырь. Первая машина остановилась за этим двориком. Я сказал Манниксу, чтобы подъехал и встал рядом. Нас начали сильно обстреливать из стрелкового оружия. Я приказал Манниксу подъехать и встать. Там был домик и «хамви», а потом мы всё увидели.
Увидели вот что:
— Он был весь белый, по голове сбоку текла кровь, глаза пустые.
Это был Уайнгар.
— Я подумал, что он мертвый. Ни на что не реагировал. Никаких признаков жизни. Глаза широко открыты. Я подхватил его под задницу, чтобы помочь занести в машину, и рука соскользнула. Там все было в крови.
Это был Райер.
— А потом Хэнли? — спросил Козларич.
— Да. Сразу было ясно, что тяжелая травма головы: глаза закатились, изо рта шла пена.
А Беннет?
А Миллер?
— Я радировал на Изгой-шесть, чтобы прислали медицинский вертолет на КАП Каджимат, — сказал Шоумен. Он начал было говорить что-то еще, объясняя, почему не поехал с колонной на ПОБ, где вертолетам легче приземляться, но его голос совсем сошел на нет. — Потому что дотуда близко было, — проговорил он затем и снова умолк.
— Это было верное решение. Ты правильно сделал, Нейт, — сказал Козларич. — А что касается маршрута — у тебя было две возможности. Ты выбрал меньшее из двух зол, поступил по рейнджерскому правилу — никогда не возвращаться тем же путем.
Шоумен смотрел на него и ничего не говорил.
— Поганый расклад. Но ты все сделал верно, — сказал Козларич.
— Ребята остались внутри, — сказал Шоумен.
— Ты ничем не мог им помочь.
— Так точно, сэр, — сказал Шоумен, и на этом разговор мог бы и окончиться: признания сделаны, прощение получено — но почему-то он нуждался в том, чтобы произнести вслух еще кое-что.
— Маленькому Миллеру снесло голову напрочь, — проговорил он. — В Беннета — прямое попадание. Когда я открыл заднюю дверь, где они сидели…
— Они не успели ничего почувствовать, — перебил его Козларич.
Но не это было главное. Главное — что их убили.
Теперь уже Шоумен смотрел в пол. Не на Козларича. Не на коробку с покрытыми пылью футбольными мячами, которые так и не были розданы. Не на карту на стене, где было изображено, как Ирак сам себя дрючит. Он просто смотрел в пол.
Главное — что идея поехать этим путем была его.
— Вот так, в общем, — вздохнул он.
Четыреста двадцать дней назад, когда они все готовились к отправке в Ирак, друг Козларича сделал предсказание: «Вы увидите, как хороший человек разваливается у вас на глазах».
