В районе было две бензозаправочных станции: одна в Рустамии на маршруте «Плутон», прямо напротив ПОБ, другая в Маштале на маршруте «Хищники». На обеих в то время, когда появился батальон 2-16, творилось черт знает что: боевики ежедневно брали их под контроль, что помогало им финансировать свои операции, в том числе атаки посредством СФЗ. Боевики, что ни день, либо приезжали на больших грузовиках, забирали все государственное топливо и продавали на черном рынке, либо вымогали у людей деньги за право избежать ожидания в очереди, которая могла растянуться на милю с лишним. Тем, кто не платил, порой приходилось ждать два дня. Люди неподвижно сидели на пятидесятиградусной жаре и все сильнее и сильнее злились на американцев за то, во что превратилась страна после их вторжения.
Простое и изящное решение Козларича заключалось в том, чтобы разместить на каждой станции по взводу солдат. Эти и была операция «Бензин». Взводы оставались там в течение всего дня, и результаты были мгновенными. Боевики исчезли. Вместо двух дней ожидание в очереди теперь длилось несколько минут. Топливо поставлялось. Цены на него стабилизировались. Вначале боевики пытались сопротивляться — три солдата были ранены снайперским огнем на маштальской бензозаправке, — но военные обнесли станции по периметру камуфляжной сеткой, продолжали охранять их каждый день, и за последний месяц не было ни единой атаки.
— Это для нас огромный успех, — заключил офицер, и Петреус, который уже знал об операции, повернулся к Козларичу и сказал:
— Между прочим, это послужило примером для всего Багдада.
И можно было чуть ли не слышать ухом, как емкость Козларича для плохих новостей превращается в емкость для хороших новостей.
В конце совещания Козларич показал заключительный слайд.
— Сэр, вот наша война, как я ее вижу, — сказал он. Это была схема с кружками и линиями. В кружках были надписи — такие, как ДжаМ (Джаиш-аль-Махди), КАП, ИСБ (иракские силы безопасности), от кружков шли линии к другим кружкам, от тех — к другим кружкам и так далее: «Боевики», «Шейхи», «Вывоз мусора», «Малые антитеррористические группы», «Питание». Всего имелось 109 кружков, и каждый из них прямо или опосредованно был соединен с кружком посередине, обозначавшим Козларича и его 2-16. Схема называлась «Наша война», и, сколь бы ни была она хороша, на первый взгляд она казалась самой запутанной схемой на свете. Козларич нарисовал ее однажды поздним вечером, когда не мог заснуть, и члены его штаба, впервые увидев ее, застыли в ошеломленном молчании. Даже армейский священник, который никогда не лез за словом в карман, не знал, что сказать. «Ни хера себе», — еле слышно прошептал через некоторое время один ротный командир, и теперь Петреус смотрел на схему в таком же молчании.
— Простенькая схема, — сказал наконец Петреус, и все в комнате, исключая Козларича, засмеялись. — Сам факт, что вы смогли такое нарисовать, иллюстрирует прогресс нашей армии, — продолжил Петреус, и смех сделался еще громче. — Да нет, я серьезно, — сказал Петреус, и только когда стало ясно, что он и вправду серьезно, и смех сошел на нет, — только тогда, в первый раз с начала совещания, Козларич улыбнулся. — Ну что ж, ребята, продолжайте вашу великолепную работу, — сказал Петреус, и через несколько минут, когда все стояли снаружи, позируя для фотоснимков, и один из самых знаменитых людей на свете обнял левой рукой Козларича за плечо, тот выглядел счастливейшим за долгое время.
Петреус отправился к вертолету, а Козларич опять вошел в помещение — там встречи с ним ждали восемь новых солдат, только что прибывших на ПОБ для восполнения потерь. Все они были новобранцы, начавшие служить уже после того, как 2-16 прилетел в Ирак, и косвенно это показывало, как долго 2-16 уже тут находится. Четверо из них были санитарами, их отправили в медпункт на инструктаж и обучение. К остальным четверым, стоявшим по стойке «смирно», подошел главный сержант Маккой и представился.
— Ну, друзья, — сказал Маккой, — поздравляю вас: вы в жопе.
Он продолжал их оглядывать. Объяснять им, зачем батальону новые солдаты, не требовалось. Одному из них было без двух дней девятнадцать. Маккой определил его в третью роту, где, пока были живы, служили Марри, Лейн и Шелтон. «Чем ты до армии занимался?» — спросил он следующего. «Можно сказать, ничем, главный сержант», — ответил тот. Его отправили в четвертую роту — в роту Гайдоса и Пейна. Туда же зачислили третьего, который вообще ничего не сказал. Четвертого звали Патрик Миллер. Двадцать два года, родом из Флориды. Он сказал, что учился в медицинском колледже, получал хорошие баллы, уже маячил диплом — но кончились деньги, и вот он в армии. Маккой решил, что такой головастый парень будет полезен на командном пункте. Миллер улыбнулся. Улыбка у него была замечательная. Она освещала всю комнату. Козларич, пожимая руки новобранцам, тоже обратил на нее внимание. Да, в армию сейчас брали все больше тех, кого можно было взять, лишь отступая от требований, но порой в нее приходили служить и такие Патрики Миллеры.
