Утром в день его отъезда они отправились на задание, а он остался на базе, и, после того как они уехали, он не знал, чем заняться. Постоял немного один. Наконец вернулся к себе в комнату. Включил кондиционер на полную. Когда стало так холодно, что его пробрала дрожь, он оделся потеплее и продолжал сидеть под струей воздуха. Начал смотреть на своем компьютере «Апокалипсис сегодня» и нажал «паузу», когда Мартин Шин сказал: «Когда я был здесь, я хотел быть там; когда я был там, я мечтал об одном — вернуться в джунгли». Он посмотрел этот фрагмент еще раз. Потом запаковал свои лекарства. Собрал несколько упаковок еды, которые не сможет взять с собой, — вяленое мясо, макароны с сыром, копченые устрицы — и оставил парням с запиской: «Приятного аппетита».
И вот наконец настало время идти к вертолету, и он двинулся по коридору. Новость уже знала вся рота, и один из солдат, увидев Шумана, подошел к нему.
— Я тебя до сортира провожу, мне как раз приспичило, — сказал солдат, и этими словами Шуману пришлось довольствоваться как последними — последними, какие он услышал от ребят из 2-16 под конец своего пребывания в Ираке.
Он шел через ПОБ, и ему было нехорошо — болел живот, подступала тошнота. У посадочной площадки выстроились солдаты из других батальонов, и, когда приземлился вертолет, в него впустили всех, кроме Шумана. Он не понял почему.
— Твой следующий, — сказали ему, и, когда через несколько минут сел второй вертолет, ему все стало ясно. На вертолете был нарисован большой красный крест. Он перевозил раненых и убитых.
Вот что он, Адам Шуман, теперь собой представлял.
Он был ранен. Убит. Он закончился.
— Что-нибудь не так? — спросила мужа Лора Каммингз.
— Нет, все нормально. Просто захотелось посмотреть на грозу, — сказал Каммингз. Он тоже был сейчас дома, сидел на передней веранде после того, как проснулся в темноте от грохота взрывов. Нет, это всего-навсего гром, сообразил он и вышел посмотреть на грозу — первую в его жизни за месяцы и месяцы. Он видел, как молнии вспыхивают все ближе. Он почувствовал, что воздух стал влажным. Дождь, когда он обрушился на крышу, когда потекло из водосточных труб, когда вода стала пропитывать лужайку Каммингза и омывать его улицу, зазвучал у него в ушах как музыка, и, слушая, он задумался, который теперь час в Ираке. Два часа дня? Три часа дня? Случилось там что-нибудь? Маловероятно. Что-нибудь плохое? Что-нибудь хорошее?
— Надо достать зонты для девочек, — сказала Лора, и он задумался, где сейчас хранятся зонты — там же, где до его отъезда, или в другом месте?
В кофейне «Радинас», куда он любил ходить, один из завсегдатаев хлопнул его по спине и жестом подозвал своего друга.
— Иди сюда, познакомься с Брентом Каммингзом, — сказал он. — Только что из Ирака. Герой войны.
Перед футбольным матчем Канзасского университета, когда он, одетый, как всегда, в цвета университета и его команды, стоял на парковочной площадке перед стадионом и думал, будет ли он когда-нибудь, как раньше, переживать футбольную игру как битву не на жизнь, а на смерть, люди задавали ему вопросы.
— Как там дела, в Ираке?
— Было нелегко — но мы движемся к цели, — ответил он.
— Не зря мы туда полезли?
— Я считаю, что не зря, — сказал он.
— Вон, его можешь спросить, — услышал он слова мужчины, обращенные к женщине; она затем спросила его:
— Буш — хороший человек?
Иногда, глядя на своих дочерей, он вспоминал день, когда ему помахала иракская девочка и человек, стоявший рядом с ней, увидел это и сильно ударил ее по лицу. Он схватил этого человека, назвал его трусом и сказал, что, если он еще раз так сделает, его арестуют или убьют.
— Приятно было это сказать, — признался он в тот день, сразу после случившегося. — Приятно было выдернуть его с улицы перед всем народом. Увидеть страх в его глазах. Да, приятно.
Теперь он подолгу сидел на веранде и слушал, как лужайку орошает система автоматического полива, — Лора установила ее в его отсутствие и написала ему об этом по электронной почте.
Он подолгу сидел в гостиной и слушал, как дочери играют на пианино, — Лора писала ему в Ирак, что хочет его купить.
В кофейне «Радинас» кто-то обронил: «Мы видели фото некоторых солдат в газете», и он понимал, о чем речь, и хотел, чтобы заговорили о чем-нибудь другом. Вскоре так и произошло. Опять начали говорить про футбол, про отпуск, про погоду и, в тысячный раз, про то, как хорош здешний кофе, и он был этому рад.
Однажды он спросил Лору:
— Сколько ты хочешь знать?
Они были в спальне — только что вернулись с поминальной службы в церкви Форт-Райли, где он произнес слово в память Достера, погибшего через несколько часов после того, как Каммингз вылетел из Рустамии в отпуск.
