Таких девочек я давно не видела. Вернее сказать, никогда не видела. Может, только в завалявшемся на маминой книжной полке гимназическом учебнике французского языка были такие девочки. В соломенных шляпках с розовыми атласными лентами, в белых платьицах с атласными поясами, в панталончиках с кружевцами, чуть видневшимися из-под накрахмаленных юбочек. Смугло-розовые, с яркими серыми глазами, они смотрели на нас сурово и неприступно. Старшая держала обруч с погонялкой, младшая — сетку с песочными игрушками.
— Выгуливаешь крошек? — спросил Илико. — И это в воскресенье, когда шахматный павильон кишит твоими жертвами!
— Я там был. Заигрался и забыл купить пельмени, а девочки пришли звать обедать. Мы же рядом живем, — вроде бы оправдывался Стасенко.
— Костлявая рука голода простерлась над семьей, и малютки с плачем оторвали отца от трактирной стойки? Не падай духом. Приходи вечером к ним, — он кивнул на меня. — Будет тюп-тюп в полном составе.
Сейчас меня больше, чем обычно, коробили потуги Казашвили на иронию, его редакционно-газетный жаргон. Стасенко заметно старше нас, к чему эта фамильярность? Да еще при дочках. И я постаралась как можно любезнее пригласить его в гости.
— Приду, — сказал он.
— «Идет! — сказал Финдлей», — не унимался Казашвили.
Мы разошлись.
Мой дядя, приехав из Воронежа, уже года два работал в одной из столичных газет и жил у нас в проходной столовой. Но по субботам и воскресеньям с моего благосклонного соизволения у меня в комнате собирались его друзья — молодые журналисты — и до полуночи стучали фигурами по доскам. Игра в шахматы так и называлась — «тюп-тюп».
Так было и в этот воскресный вечер. Доски расставили на столе, на туалете, на подоконнике, на кухонной табуретке. Забившись с книжкой в угол дивана, я слушала привычные малопонятные слова.
— Каро-Канн? — вопрошал кто-то.
«Каро-Канн», — повторяла я про себя, и чудилось, что в воздухе шлепают тяжелые черные крылья.
— Балбес! Это же дебют Рети…
Ах, Рети! Рети — это редкие рыбачьи сети из толстых суровых ниток. Давно пора повесить на окна вместо тюлевых занавесок рыбачьи сети.
— Цуг-цванг! — торжествовал в углу слабенький игрок.
Цуг-цванг конечно же из Гофмана. Мышиный царь в короне едет в кукольной повозочке — цуг-цванг, цуг-цванг… Я упрекала себя за инфантильность. Все эти фонетические ассоциации — детские забавы. Во время игры надо наблюдать за характерами. Так будет профессиональнее. А в общем, при чем тут игра? Всех я их знаю как облупленных. Опершись локтями на низенький столик, сидел Викентий Ржанов. Могучие плечи, рост — метр девяносто. Вельветовые курточки с пояском всегда ему коротки, при каждом движении виден кусок загорелой спины с глубокой ложбинкой. Он спортсмен, помешан на своем здоровье — не пьет, не курит — культ тела. С журналистикой ничего не вышло — переметнулся теперь в кино, пишет патетические сценарии, где шахтеры говорят белыми стихами, а действие почему-то происходит на Памире или в Антарктике. Сценарии не ставят, но договоры заключают. Напротив него задумался над ходом Леша Ползунков — чистая душа. Женился в восемнадцать, к двадцати пяти облысел под гнетом забот. Сыну уже шесть. Он свято верит в свое писательское призвание и в то, что каждый полученный им гонорар — последний. Спросишь: «Как жизнь?» — ответ всегда одинаковый: «По сути дела, жрать нечего». На подоконнике, стоя, играли Казашвили и Яша Джекобс, в просторечии — Джек. Джек шахматист никудышный, но прекрасный товарищ. Никто так не умеет поддержать слабеющий дух собратьев по перу, как он. Одной фразой. Прочтет рукопись, поморгает близорукими глазами, протрет очки, скажет прочувствованно: «Жениально!» И думаешь: может, и правда неплохо?..
С дядей моим играл Федя Зимин — ленинградец, типичный паренек с Лиговки — чуб на глаза, спереди зуба не хватает, курносый и самый талантливый из всех. У него уже вышла книжка в Детиздате и должна была пойти повесть в толстом журнале. Его неразлучный друг Сережа Клинков остался без партнера и, сидя в углу в кресле, жонглировал черными пешками.
Последним в тот вечер явился Стасенко. Все такой же серый, как и утром, в той же серой рубашке, только немного запарившийся от вечерней городской жары. И лоб он вытирал серым клетчатым платком.
— И шестикрылый серафим на перепутье нам явился, — сказал, обернувшись, дядя.
— Шестикрылый?.. Крылошерстый, — пробормотал Ржанов, не выпуская из рук слона.
— Шестокрылый, — отозвался Клинков, — шерстокрылый… парнокопытный.
— Одноклеточный.
— Инфузория!
О, этот треп шахматистов, бессмысленный и завлекающий, как лущение семечек. Они подхватывали любое слово, размалывали его, пережевывали, лишали смысла, награждали новым смыслом, растаскивали по частям… А ведь Шестикрылый не мальчишка, ему, может, обидно оказаться инфузорией. Может, он ничего и не поймет. Я с опаской поглядела, но он уже стоял спиной ко мне у подоконника, играл пятиминутку с Казашвили и лихо постукивал по рожкам шахматных часов. Рокировавшись, Ползунков пробубнил:
— «Стоял Петрополь, как тритон…»
— «По пояс в воду погружен», — откликнулся Джекобс.
