А любит ли он вообще свою работу? В сущности, жизнь заурядного советского служащего оставалась для меня загадкой. В те годы мне приходилось писать очерки о стахановцах, изобретателях, ученых. Я познакомилась с ударницей-текстильщицей, которую покинул муж, потому что она получила орден и была на приеме в Кремле. Обычная для своего времени история семейных отношений, запечатленная в фильме «Член правительства». Я писала об инженере-химике — бывшем ломовом извозчике, создавшем рецепты новых прочных красителей, о комсомольце-астрономе, сделавшем выдающееся научное открытие, о семнадцатилетней сборщице чая, аджарке, депутате Верховного Совета, и о множестве других людей, отмеченных славой, что называется, выходящих вон из ряда. Каждый раз мне хотелось поразить чудом, происходящим в нашей стране, но чудес было так много, что они уже мнились нормой. А рядовые люди оказывались за пределами внимания, и, по совести сказать, я их знала только по романам Ильфа и Петрова и фельетонам Кольцова. И как-то всегда выходило, что на их долю выпадала незавидная роль.
Все это промелькнуло у меня в голове, пока я смотрела, как Шестикрылый протирает кулаками свои красные усталые глаза.
Когда мы вышли на улицу, я сказала:
— Трудно он все-таки живет.
— А кому легко? — пожал плечами дядя. — Покой нам только снится…
Иногда он любил выражаться высокопарно.
А шахматный «междусобойчик» не состоялся и в пятницу. Вместо него устроили вечеринку. Обмывали повесть Зимина, напечатанную в толстом журнале. Играл микифон, танцевали танго и румбу. Девушки были в длинных платьях, мужчины в белых рубашках. Шестикрылый явился прямо после работы и, нисколько не стесняясь своего затрапезного вида, сидел в углу в глубоком кресле, как в театре.
В перерывах между танцами спорили о генеральном плане реконструкции Москвы, о преимуществах документального кино перед игровым.
— Дзига Вертов, Дзига Вертов — вот наш завтрашний день! — кричал Казашвили, и имя режиссера так и визжало у нас в ушах.
Клинков таинственно-благоговейно рассказывал, что в Волоколамске секретарь райкома наизусть шпарит Державина. С любого места. Хочешь — «На смерть князя Мещерского», хочешь — «Жизнь Званскую». И между прочим, ничего не кончал, кроме начальной школы. А Джекобс, окруженный девушками, неподражаемо пел заученные с заграничной пластинки песенки Вертинского:
И все мы, только недавно прочитавшие «Фиесту», на минуту притихли, чувствуя себя разочарованными, и пресыщенными, и затерявшимися безвозвратно в земной глуши. Голос Ползункова вернул нас к трезвой действительности, и сразу заспорили, как лучше сказать: «улыбаясь глубиной души» или «улыбаясь в глубине души».
За столом Шестикрылый мгновенно напился. Глаза его покрылись блестящей пленкой, лицо стало малиновым и совершенно окаменело, он размахивал длинными руками в обтрепанных манжетах, ронял вилки и ножи и, склонившись над своей соседкой Лялей Лосевой, девушкой застенчивой до судорог, объяснял, что только утро любви хорошо.
— Понимаете? «Поцелуй — первый шаг к охлажденью». — Он двумя руками ерошил волосы и повторял: — Как это сказано! Как сказано!
А когда Казашвили начал длинный выспренний грузинский тост в честь героя вечера Зимина, Шестикрылый, не соображая, что происходит, с шумом отодвинул стул и завопил:
И так и задувал до конца. Когда дело дошло до того, что «Маша цветы собирает — все васильки, васильки…», столовая совсем опустела, и только оцепеневшая Ляля дослушивала «Сумасшедшего» Апухтина.
В моей комнате бурно негодовал Казашвили:
— Вот и раскрылся ваш Шестикрылый. Обнаружился. Типичный обыватель!
— Не раскрылся, а напился, — поправил трезвенник Ржанов, — надрызгался, как свинья!
— «Разве можно от женщины требовать многого? Вы так мило танцуете, — pas très chic!» — пропел добродушный Джекобс. — Ну и напился. Он же все равно уютный мужик.
— Пришел прямо с работы, верно, не обедал, — поддержал Ползунков. — Кто из нас не напивался?
— «Все малокровные, у всех жена ушла…» — поддразнил его Клинков. — Напивались и похуже, вся беда, что пьяный он отчаянно безвкусен.
С этим было трудно спорить, но мой дядя взорвался:
— При чем тут вкус? Почему экономист обязан быть Петронием? Что мы о нем знаем?
— Это самое. Что сказал Илико. Обыватель, — настаивал Ржанов. — Мы рыщем по стране, отыскиваем, так сказать, зримые черты коммунизма, обмениваемся, так сказать… А если раз в месяц соберемся поговорить, так всю музыку портит какой-то пошляк… Я против.
— О себе скажи, — перебил Зимин. — Чего уж там… Сам-то опошляешь идеи коммунизма барабанными сценариями.
— Если мои сценарии не ставят, это еще не значит… Хватит!
