Надолго воцарилась в доме Пожидаевых недобрая тишина, как перед грозой. Но вот как не сказать: умная баба Варвара! Не кричала, не жаловалась, ни с кем бедой не поделилась, и не узнала ничего охочая до всяких слухов деревня Выселки. Только плакала много Варвара. Ходила с таким видом, словно невидимая громадная ноша тяготила ее: плечи опущены, голова понурена. И платок на голове повязан низко, чтоб незаметны были припухшие от слез глаза. Так и миновало горе слезами, как та грозная туча: глядишь, собирается, собирается, да и пройдет вся тихим дождичком.
«Нет, у меня умная жена была. Уж эта себя перед людьми не уронит, нет. Всякие душевные дела — это было в ее понятии, в ее пределах. Умела рассудить, посоветовать, умела и к своей беде ум приложить».
С соседкой Анной Почайниной не ругалась, не кляла ее, не срамила. Более того, возвращался он однажды с поля и чуть не остолбенел: сидят они обе, Анна и Варвара, на крыльце Почайнина дома и о чем-то тихонько беседуют. Обе наревелись, видно: не глядят друг на дружку. О чем они говорили, он так и не узнал никогда. С тех пор Анна сторонилась Евгения Евгеньича и даже поглядывала на него сердито, словно он обидел ее.
«А я тебя не обижал, — сказал сейчас старик. — Какая ж тут обида! Полюбились немного, да и врозь. Варвара-то у меня уж старушка была, а я еще ничего. Кряжок был, кряжок… Да не жениться же было на молодой! И мне не нужно, и Анне ни к чему».
Анна Почайнина недолго еще пожила в Выселках: через полгода или меньше переехала в Кузярино. Живет теперь одна: дочка институт окончила, замуж вышла в городе. Анна подолгу гостит у нее.
«Варвара у меня… царство ей небесное!.. Молодец была. С какой стороны ни глянешь на нее… Бывало, выйдем скворца слушать. Сумерки уж, заря полыхает. Сядем на лавочке, а скворец высвистывает. Варвара моя слушает-слушает, да и, глядишь, заплачет.
«Ты чего?» — спрошу.
«А смотри-ка, — скажет, — как он скворушку свою уговаривает. И так, и этак. Молодой еще… Сколько ласки, сколько жали в каждом птичьем слове».
«Да с чего ты взяла? — скажу ей. — Какая тебе ласка, какая жаль? Сидит он да посвистывает. Только и всего».
«Ну как же! Слышно ведь… — вздыхает моя Варя, и опять слеза по щеке. — Вон он как».
«Да чего ревешь-то?»
«А не знаю. Так просто…»
«Нет, — вздохнул старик. — Хорошая у меня была жена! Царство ей небесное!»
Он встал, осмотрел ближние кусты внимательным хозяйским взглядом и теперь сразу определил, какие ветки омертвели, а какие живые. На мертвых кора сморщилась или даже обшелушилась, самые мелкие веточки облетели; старик выламывал толстые прутья почти без усилий и выбрасывал их на свободное пространство, на тропинку. А когда набралось порядочно, он, так же не торопясь и аккуратно, сложил их в один ворох на полянке. Собрал горсть сухой травы и долго взглядом выбирал, примериваясь к ветру и кустам, место для костра.
Огонек на клочке травы потянулся вверх, как молодой росток. Старик загораживал его от ветра ладонью, а другой рукой подкладывал ему на съедение прошлогодние листья и тоненькие, ломкие сучочки. А когда запылали, вперебой треща, толстые ветки, он встал и отошел на старое место, присел на ствол березы.
«Ишь сколько дров, — удовлетворенно думал он, оглядываясь вокруг. — И коряги, и валежины. Зиму протопиться можно с одних только этих кустов».
В Выселках, да и во всей округе, топят по большей части ольшняком, хворостом. Леса вокруг есть, но попробуй тронь — лес государственный, его на постройки беречь надо. А ольха вырастает за несколько лет рощами — руби сколько хочешь.
«Это ж сколько понадобилось бы хворосту, чтоб обогреть зимой целый город! — подумал старик, оглядываясь назад, откуда доносился до него неясный рокот и шум. — Поди-ка один только дом натопи, в котором Борисова квартира. В нем сто квартир! А есть дома и побольше. Все кустарники срубили бы под корень, все леса свели бы. Так нет, вон что придумали — газ провели! Чик-чик — и сразу четыре конфорки, ставь четыре чугунка, да еще духовка! Ну и жись пошла! До всего додумались, до всего доперли своим умом. Вот газ кончится, еще что-нибудь изобретут, это уж точно».
Старик покачал головой и протянул руки к костру. Вот ведь как хорошо с огоньком! Он спросил себя, почему в своем огороде весной не разводил костра. «А потому что, — тотчас ответил сам себе, — по нашим местам и мелкая травка в дело шла, не то что сучок или тем более пенек. Каждый прут из вишенника, сухостой из малинника, даже старая крапива — рубили в снопики, а снопики в печь — для жару. Вот тебе весь газ; от таких дров угля в печи не останется: самовар разогреть нечем. Листья из вишенника, опилки и прочий мусор — тоже в дело: вместо навоза или вместе с навозом на гряды».
