«Небось сразу воспрянут. Э-э, да что там! Не деревянные же они. Конечно, еще как обрадуются!.. Мы с сыном чекушку возьмем, угощенье расставим — чем не праздник! Невестка прихватит чаю в термосе, а парнишки, забавы ради, пусть пекут на угольях картошку. Вот я к их приходу тут приберу все — будет как в горнице. Сколько до воскресенья? Завтра суббота… Уж листья распускаются. Под таким-то солнцем они живо зазеленеют — благодать! Приведу я их сюда, надо ж порадовать. Истомились за зиму по вольному воздуху».
И он с еще большим усердием принялся хлопотать в кустах. Костер весело потрескивал; голубой дымок плыл сквозь кустарник, не задевая веток; жар от огня плавил весенний воздух над костром.
Домой он шел усталой походкой, довольный, умиротворенный.
Навстречу ему попалась старушка в плюшевой жакетке и теплой шали с концами, пропущенными под мышками и связанными за спиной. Узел с каким-то тряпьем она прижимала к животу одной рукой, а другой старательно отмахивала каждый шаг. Лицо бабки выражало тихую радость, словно вот-вот она должна встретить кого-то очень знакомого и эта встреча до крайности желанна ей.
Евгений Евгеньич даже оглянулся назад, ища взглядом, не идет ли кто там, кого уже увидела старуха. Нет, позади никого не было.
Она была гораздо старше его, потому он приветствовал ее на правах более молодого:
— Здравствуй, бабушка.
— Здравствуй.
Они разминулись, поклонившись друг другу.
«Такой погоде всякий рад, и старый и молодой, — снисходительно подумал Евгений Евгеньич. — Небось родных проведать собралась бабка».
Она уже скрылась за кустами, а Евгений Евгеньич достиг городской окраины, когда заметил незнакомого мужика, торопливо шагавшего навстречу. Тот еще издали спросил:
— Старушку не встречали?
— Как же! — сказал Евгений Евгеньич. — Только что видел, навстречу попалась.
— В черной жакетке? В плюшевой, ага?
— Так точно.
— Ну надо, ж! — мужик облегченно взмахнул рукой.
Он остановился, попросил спичек, стал закуривать.
— Ладно, пусть прогуляется, — он успокоенно затянулся. — Далеко не уйдет. Сейчас небось до речки дойдет и сядет отдыхать где-нибудь на бережку. Успею догнать, верну.
— Куда она? В церковь, что ли, трафится?
— Если бы в церковь! Так ведь нет, она никуда не ходит, даже в церковь. А тут прихожу с работы — нету матери.
Мужик был коренаст, добродушен, разговорчив, и хоть уже немолод — лет сорока пяти или даже старше, — но от него веяло таким здоровьем, избытком жизненной силы, что старик позавидовал.
— Думаю: куда могла деться? — продолжал тот. — Глянул в гардероб — так точно, все ясно. Значит, опять к себе в деревню, ударилась.
— В деревню? — переспросил Евгений Евгеньич. — Это в ту сторону, что на Новую Мельницу? Вы там раньше жили, что ли?
— Какое! Мы с Волги, из-под Калязина. А ей кажется, что деревня-то наша рядом. Прямо беда с вами, стариками, — добродушно заключил мужик.
Евгений Евгеньич согласился:
— Пожалуй, что и так.
— Ну сам посуди: как чуть маленько зазеваешься, так соберет она узелок и — в ту степь. Нынче за весну уж третий раз так-то. Спрошу: «Мам, ты куда?» — «В нашу, деревню». — «Так ведь до нее полтыщи километров!» — «Что ты, Петруша! Я вот как это поле перейду, будет лесок, а за леском вот она, деревня-то». Объясню ей, растолкую — вроде поймет. «А я, говорит, думала…»
Евгений Евгеньич вежливо улыбался, кивая сочувственно:
— Забывается твоя мать. Знамо, годы.
— Я и говорю: прямо беда. Не знаешь, как и потрафить. Жена говорит: ты за матерью приглядывай. Разве углядишь? Нынче ей растолкую, назавтра опять забыла. Склероз!
— У нас раньше бабка Марья в деревне была. Сидит на завалинке с сыном, спрашивает: «Да ты кем мне доводисся-то?» — «Что ты, мам! Да я же твой сын, Иван!» — «А-а, Ванюшка! Сынок…»
Мужчина засмеялся:
— Вот-вот. И моя почти так. Анекдот! Ей-богу, анекдот.
Руки у него были большие, рабочие. Старик всегда уважал таких мужиков. Вот у его сына Бориса руки — неудобно смотреть: ногти белые, ровно подстриженные, пальцы длинные — ни заусениц, ни ссадин, и кожа на ладонях тонкая. Разве он работник? Вот сейчас перед Евгением Евгеньичем стоял действительно мужик — рука что лопата, крепкая, настоящая мужчинская. Этот не станет ухаживать за каждым ноготочком: он при деле.
Старик чувствовал душевное расположение к своему собеседнику, но чем больше они разговаривали, тем понятнее и ближе становилась ему старуха мать.
— На родные места, значит, ее тянет, — сказал он мужику. — Сердцу не прикажешь. Не прикажешь, нет! Как тебя зовут-то? Петром? Такое дело, Петя. Родные места.
— Да я понимаю все это, — сказал тот. — А что делать? Пришел вот с работы — ее нет. Устал, отдохнуть бы — куда там! Догонять надо, а то убредет черт-те куда. Силенки-то у нее не ахти.
— Ты ее строго не суди, парень.
— Ну что ты! Кто ж ее судит! Ей у нас неплохо живется, не обижается. Но вот заладила: хочу к себе в деревню. Тоскует, вишь. Черта ли ей в этой деревне. Мед там, что ли, пролит! Меня сто лет не потянет туда. А она вот…
— Так, может, отвезти?
