— Он пока ничего не знает. Когда твой папа придет вечером с работы, ты ему передай вот что: дед очень захотел жить в своей деревне. Ему здесь, в Новгороде, было очень хорошо, но он все-таки хочет к себе, в Выселки. Пусть Борис не тревожится, со мной ничего плохого не случится. Я здоров, и силы есть, я хочу жить, а не сидеть сложа руки и ждать, когда это самое… когда умру. Вот так.
Витя задумался и размышлял довольно долго. Наконец сказал:
— Дед, папа меня заругает. Скажет: зачем отпустил?
— Как ты можешь меня не отпустить!
— Могу. Я захлопну и запру дверь. Позову соседей, чтобы сходили за папой.
— Вот еще! Я напишу ему письмо оттуда, из деревни, и объясню, как доехал, как устроился. Ну и все прочее. Увидишь, как я заживу славно! А вы собирайтесь ко мне в гости. Ты приедешь? Вот кончишь учиться и…
— Да я-то приеду. Еще бы!
— Ну вот! — старик обнял внука за плечи.
— Только что я скажу маме, если она придет домой раньше папы?
— Маме ничего не говори.
— А если она спросит? Что-нибудь соврать?
— Врать не надо. Если она спросит, скажешь все, что знаешь сам. Но если она не спросит, ты молчи и не говори ничего. Как рыба, понял?
— Понял. А если спросит Андрей?
— Вот Андрею ни в коем разе меня не выдавай. А то он поднимет шум раньше времени.
— И тогда твой побег не удастся, да?
— Я не убегаю, я уезжаю. Если б я хотел убежать, да еще тайком, я и тебе ничего не сказал бы, верно? И все-таки Андрею не надо…
— А если он будет меня пытать и угрожать расстрелом?
Старик не намерен был шутить и отмахнулся.
— Дед, я все равно ничего не скажу Андрею, даже под пистолетом.
— Только отцу или матери, больше никому. Договорились? Ты меня не выдашь?
— Это Андрею-то? Честное пионерское — нет!
Старик погладил внука по голове, поцеловал его в щеку, встал.
— Ну, до свиданья.
Он взял приготовленный заранее чемодан, окинул взглядом квартиру… И вот тут, в эту минуту, он впервые засомневался. Он как бы дрогнул весь: то ли делаю? так ли? И, опустив голову на грудь, задумался.
— Может, не надо, а? — сказал Витя. — Не уезжай.
Он тоже как-то дрогнул, словно только сейчас, когда дед уже держал в руках дорожный чемодан и стоял у двери, понял и осознал, что тот выйдет и его не будет.
— Не уезжай, — повторил Витя просительным тоном. — Без тебя нам плохо будет.
— Не выдумывай, — сказал ему старик.
— Лучше мы в лес за Веряжку ходить будем. И жечь этот самый… грудок. Лес там большой, я зимой на лыжах ездил, знаю. Я обязательно пойду с тобой, чтоб тебе не было скучно.
А Евгений Евгеньич мысленно прикинул: нынешний вечер — чем он будет занят? Сын обложится за столом книгами, невестка уединится в кухне, в комнате у Андрея и Вити запахнет горелой кислотой от паяльника… У каждого свои занятия, ни к кому не подступись с разговором. И просидит он весь вечер на диване перед телевизором. А завтрашний день? Опять то же и оно же: сиди и смотри, то в телевизор, то в окно. А что ему лес за Веряжкой? Может, и его скоро выкорчуют. Конечно, выкорчуют! Город растет, городу нужен простор.
— Ты только представь себе, как приедешь ко мне в гости, а? У нас там, в Выселках…
— В Кузярине, дед!
— Ну да, это ведь все равно. Река есть, лодку я куплю. Будешь с лодки рыбу удить. Там лещи знаешь какие клюют?.. Со сковороду!
Старик поставил чемодан и показал, какие именно лещи клюют в Кузярине; лещей такого размера трудно было себе представить, сковороду — тем более. И еще рассказал он внуку, что неподалеку от Кузярина теперь лесоохотхозяйство, а в нем водятся косули, кабаны, лоси и даже медведи.
— Мы с тобой обязательно туда сходим.
— С ружьем?
— С ружьем туда нельзя, мы так, поглядеть. Разве не интересно? Это ж не в зоопарке, звери гуляют на воле.
Витя обрадованно кивнул, однако что-то еще осталось беспокойное и печальное в глазах мальчишки. Да и у старика скребло на душе, и он, чтоб не затягивать прощание, поцеловал еще раз внука и вышел.
Улицу с лужами на асфальте он переходил шагом медленным и довольно-таки нерешительным. Он никак не был похож на человека, у которого впереди спешное и очень важное дело. В лужах плавали облака, и старик шел так, словно изучал их, словно боялся провалиться в опрокинутое небо. Но чем далее отходил от дома, тем более шаги его приобретали уверенность и твердость.
Дачный участок отделял новый жилой район от железнодорожной станции. Пока шел мимо домиков и сарайчиков по деревянным мосточкам, высушенным и нагретым весенним солнцем, то и вовсе повеселел. Недавняя грусть от прощания с внуком рассеялась, и старик уже весело оглядывался вокруг.
Владельцы дощатых хибар и сараюшек, которые почтительно именуются здесь дачами, уже копошились тут и там. И постукивали чем-то, и разметали дорожки, и разгребали мусор. Дымил костерик, играл транзисторный приемник. Евгений Евгеньич с удовольствием взирал на все это.
«Закопошились! Муравьи…»
Здесь, на мосточках, проложенных через весь дачный участок, он встретил гармониста Костю «Хорошо живу». Тот шел в заляпанной известкой спецовке с понурым видом. Заметив старика, вскинул голову, приостановился:
— А-а, дед, здорово!
— Здорово.
