Они опять обнялись, на этот раз порывисто, крепко и, жадно, и Варвара, то смеясь, то плача, продолжала говорить.
И вот что они оба говорили в первые минуты встречи, о чем — этого Евгений Евгеньич не помнил и теперь, не вспомнил бы и тогда, на следующий день. Вот только спросил о сыне сразу же:
— А Борька где?
Разумеется, где же ему быть, как не на работе! Парнишку нарядили сено возить, и ничего с ним не произошло — с чего он выдумал свои страхи?
Еще спросил, почему Варвара здесь одна.
— Татьяну Лопахину послали со мной, да что-то занемогла. Вот и кручусь тут одна. А ить лес, жутко…
Никого она никогда не боялась, Варвара, — это уж так сказала, для некоей формы, как полагается говорить женщине. А убирать сено сюда никогда и не посылали больше трех человек. Полянка хоть и широка, да травка на ней вырастала не больно густо.
Муж и жена Пожидаевы сели под копну с той стороны, где была тень. Евгений Евгеньич разулся, снял гимнастерку, вздыхал облегченно, блаженно. Варвара принесла из соседнего куста оплетенную бутыль.
— Ох ты! — воскликнул он. — Знакомая! Дай-ка.
И, облапив бутыль, припал к горлышку, словно не вода из выселковского колодца была в ней, а хорошее вино. Пил долго, раза два останавливался, переводил дыхание, улыбался захолоделыми губами и опять припадал.
— Про эту рану писал, Женя? — спросила Варвара, осторожно трогая его руку.
Повязка на ней сбилась и держалась только на больном месте, присохла.
— Про эту, — сказал он.
— Болит, чай?
— Нет уже.
— Какое там!.. Гляди-ко.
Она бережно поправила бинт, соболезнующе заглянула в глаза.
— Осколком тяпнуло навылет, — объяснил он ей. — Невелика рана, кость только задело, потому долго не заживает. А так ничего, не болит.
— Какое уж там… — повторила она, вздохнув.
— Да плюнь. Давай не будем об этом. Не люблю. Как вы-то тут?
— Да что мы!.. Живем вот.
Он то и дело ловил на себе взгляд жены, и в этом взгляде было что-то такое, словно она присматривалась и привыкала к нему, к новому. Да и сам Евгений Евгеньич все осматривал ее как бы украдкой.
Давеча, глядя на Выселки, он узнавал родную деревню; вот двор, вот сарай — все знакомое — и вместе с тем ощущал перемену, происшедшую в ней, перемену, которую не мог сразу понять. Так и с женой: видел те же глаза, нос, рот, волосы, однако что-то неуловимое было в ее облике, что-то такое, что наложили на нее минувшие четыре года, чему он не был свидетелем и потому не успел привыкнуть. Варвара жила в его памяти несколько иной, не такой, какой сидела сейчас возле копны, вытянув ноги на траве. Она как бы отдалилась от него душевно, и надо было им теперь заново достигнуть прежней родственной близости.
Вроде бы похудела она. Нет, пожалуй, пополнела даже. Очень загорели лицо и руки до локтей, треугольник в разрезе платья, на груди.
Евгений Евгеньич сидя потянулся к ней, крепко обнял мягкое, податливое бабье тело, поцеловал куда попало в шею. Варвара неумело отвечала ему. И он, за четыре года фронта и госпиталей чрезвычайно редко испытывавший телесное влечение к женщине, теперь почувствовал вдруг, как мгновенно всколыхнулось все его существо, и от этого почти животного приступа страсти пересохло во рту, помутилось в голове.
Варвара отстранялась, но он, еще не осознав ее сопротивления, не отпускал, лихорадочно рвал пуговицы платья.
— Женя!.. Евгеньич! — выговорила она с испугом, с придыханием в голосе. — Ты что, Евгеньич!
А он броском опрокинул ее на спину.
— Варь!.. — бормотал он. — Варюша!
Она рванулась, с силой оттолкнула его, дико вскочила.
— Ты с ума сошел, Евгеньич! — сказала она гневно и, тяжело дыша, стала поправлять растрепавшиеся волосы.
— Почему? — спросил он, как будто очнувшись.
Она молчала.
— Почему — сошел с ума? — спросил он, и голос его прозвучал уже иначе: с недоумением, с обидой.
Чего она боится? Ведь нет же никого! Они одни. Да жена она ему или не жена?!
Варвара опять промолчала, переводя дыхание. Потом села рядом с виноватым видом.
— Господи! — сказала она, и голос ее вздрогнул то ли от смеха, то ли от рыдания. — Господи! — повторила и обернулась к нему. — Да за четыре-то года… Евгеньич, родной ты мой. Ить четыре года! Подумать только!
Она взяла его голову в ладони, поцеловала в лоб, в глаза, в щеки, говоря:
— Я уж отвыкла, Жень… Ты прости меня, не сердись. Экая дура я!
Она чувствовала себя провинившейся и немного сконфуженной, да и он был не лучше. Пыл его угас, и нежность к Варваре сильней заговорила в нем…
