— Ну вот. Зачем ты ее вылепил? Тебе нечем больше заняться? Почему обязательно голую бабу? Я понимаю, если это прекрасно, а если просто похабно, как говорит Ишутин?
Черемуха молчал. «Какая она у меня здоровая и красивая, — думал он. — Зрелая женщина. Высокий лоб… Нос очень правильный. И благородной формы подбородок. Разве нет? Прямо-таки патрицианка из Рима…»
— Твой отец был граф… или князь… или этот самый… забыл. У тебя голубая кровь. Твои родители чем занимались до революции?
— Не отшучивайся. Ответь мне: какую идею ты хотел выразить в голой женщине, если он, человек посторонний, воспринимает ее как обыкновенную похабщину? Ответь.
— Я имею… на творческую неудачу… право, — выговорил Черемуха, с трудом переворачиваясь на спину. — А вообще я бездарный художник.
«Почему я никогда не лепил свою жену? У нее хорошее лицо — нет мелких деталей, все в меру крупно, соразмерно, благородно».
— Да, это так, — повторил он уже более уверенно. — Я бездарен.
Она смотрела на него с удивлением.
— Я хотел вылепить прекрасную женщину, а вышло… Я не смог. Действительно, получилась очень нехорошая штука… У меня нет таланта. Я взялся не за свое дело.
В другое время она охотно подтвердила бы его слова, а тут бережно положила руку ему на лоб, близко заглянула в глаза.
— Не надо так, Алеша. Ты просто болен. Экая я дура! Пристаю с вопросами, когда у тебя такая температура. Ладно, поговорим потом.
— Давай сейчас, — попросил он. — Давай, а?
Но Надя, не слушая, ушла в соседнюю комнату, и слышно было, как она двигала ящиками комода, потом рылась в буфете.
— Где у нас градусник, Алеша?
А Черемуха уже опять задремал. Нет, не задремал — задумался, отдалился.
Да, у него нет таланта, и он взялся не за свое дело. В этом ключ ко всему, что происходит в его жизни. Зачем является к нему та женщина с длинными ногами и гладкой, словно отполированной кожей?
«Отполированная кожа, — он скривился в гримасе. — Фу, какую гадость я придумал».
И все-таки зачем она? Что ему эта женщина и что он ей? Как благородно, по-человечески возвышенно, если любовь. А раз нет любви, то что это? Утоление — не страсти, нет! — обыкновенного любопытства. Как просмотр детективного фильма: и интересно, и дух захватывает, а душе — ничего. И уму ничего.
Он ворочался на диване. «Зачем, зачем она?..»
Досадно. Вдвойне досадно: это останется с ним навсегда. Теперь ленту жизни не прокрутишь назад и не переснимешь все заново, так, чтоб этой бабенки не было вовсе. Что бы ему тогда, в первый раз, на вопрос: «А вы кто?» — ответить не горделиво: «Я — художник», а как-нибудь поскромней! И при этом надо было смотреть вежливо, спокойно; холодно. Почему он не сделал тогда так?
А вот почему: не хватило душевной силы, чистой воды, все заволокло желтым дымом…
«Каким дымом? Ах да, это…»
Из родниковой чистой воды и желтого дыма состоит душа человека. Чистая вода — это высокое, благородное, честное. А ядовитый дым — от зависти, злобы, всяческой суеты. У одного больше того, у другого этого.
«А у меня?..» — спросил он теперь у себя. И почувствовал, как вздрогнула душа. Мысли текли обрывочно и в беспорядке. Черемуха не в силах был выстроить их в логическую цепь и сделать вывод. Он ощущал болезненное чувство оттого, что не мог направить их в верное русло.
Сквозь полудрему явственно почудился телефонный звонок. Черемуха не удивился, просто соображал: откуда быть этому звонку, если в квартире нет телефона? Но тут, легонько ступая, вошла жена с будильником: видно, заводила его на кухне, и он нечаянно звякнул. Она приблизилась к дивану, что-то говоря. Черемуха сначала не расслышал ее бодрых слов, а когда осознал и хотел ответить, вдруг с мгновенным страхом понял, что забыл, как зовут эту женщину с будильником в руках. Просто образовался в памяти провал, порвалась какая-то связь.
«Женя?.. Нет… Ну да, Надя! Это же моя жена. А кто Женя? Да что это со мной!..»
Он со стоном повернулся на бок, и туман рассеялся; все встало на свои места.
— Надя, — выговорил он с посветлевшим взглядом, как бы пробуждаясь, — что-то я заспал… Если я скажу что-нибудь не то, не обращай внимания… Ты не уходи. Давай поговорим. Вот что: ты скажи завтра Ишутину… скажи ему, что он прав. Понимаешь, прав.
— В чем? — недоумевая, спросила жена.
— Он знает… Он всегда говорит правду. Грубый и невоспитанный, но очень честный и благородный человек. Скажи ему завтра, что я хоть и воевал с ним всегда, но в то же время и отдавал должное… Подожди, что это я говорю? Ну да, я правильно сказал. Отдавал должное ему… его уму и таланту. А он очень талантливый художник. Я все время насмехался, что он не имеет образования, что он от сохи… При чем тут образование и эта соха! Глупо все. Он талантливый художник, Надя. Скажи ему это обязательно.
Жена засмеялась, и он подумал: какая она здоровая! Как ей хорошо сейчас и как плохо ему!
— Я подумала бы, что ты у меня выпил. Мелешь, мелешь… Спи, Алеша. Утро вечера мудреней. Завтра придет врач, а сейчас тебе надо уснуть.
Он не успел возразить, как она исчезла и пропал свет, только на стене елозило белое пятно в такт качающемуся на улице фонарю.
