Мало что помню о том утре на съемочной площадке, о хаосе при аварии и после. Даже не помню, кто отвез меня в больницу. Не помню, кто забрал отрезанную половину мизинца. Помню только, что Клео сидела со мной на заднем сиденье и держала за здоровую руку, пока вторую перевязывали. Она расспрашивала об улице, на которой я вырос, о том, какое у меня любимое мороженое, о группах, которые мне нравятся. Когда я иссяк, она рассказала, как в пятом классе нашла на заднем дворе брошенного, хилого бельчонка. Он был таким худым, что голова казалась огромной. Тельце как будто не могло выдержать такой вес, поддерживать такую голову. Она попыталась его выходить, вылечить. Поместила его в большую картонную коробку, обложив дно салфетками и газетами. В один из углов самодельной клетки положила пластиковую миску с водой, траву и немного зерна. Родители не разрешили ей держать коробку с бельчонком в доме, и Клео унесла ее в гараж. В ту ночь она ужасно спала и наутро встала затемно. А ночью ударили заморозки, и в гараже она нашла бельчонка мертвым.
Судя по всему, именно этот гараж потом попал в сценарий. Когда Клео это рассказывала, из глаз у нее текли слезы. Она сказала, что не знает, зачем рассказала мне это. Я спросил, не стал ли теперь таким бельчонком. «Нет конечно, – сказала она, – ты ведь уже совсем взрослый».
Мы рассмеялись. Мне так кажется, ну или я просто хочу так помнить. Я верю, что мы контролируем память в плане «вспомнить-забыть» куда больше, чем нам кажется.
Меня осмотрели, оказали первую помощь и поместили в отдельную палату в ближайшей больнице. Часы для посетителей заканчивались в семь, но Валентина и Клео явились после восьми. Я был истерзан и не вполне пришел в себя после обезболивающих. Ту беседу в палате я помню урывками, как сны, и логика разговора может быть нарушена. Далее представлена реконструкция, нечто вроде судебной экспертизы. Что мы могли сказать и что, должно быть, сказали.
Валентина извинялась пять минут без остановки, обещала оплатить эти и будущие счета за медицинское обслуживание вне страховки, взяла на себя всю ответственность за «производственную травму», заявив, что безопасность и забота о всех нас на съемочной площадке – ее главная задача. Да, мы сняли кадр, где мои пальцы извиваются между лезвиями, но лезвия были надежно зафиксированы. К чести Валентины, она не спросила, как там оказался настоящий палец, если мы прикрепили к кулаку фальшивый с фальшивой же кровью в трубочке. Не спросила, как мой настоящий мизинец попал неведомым образом в опасную зону, когда лезвия схлопнулись. Если бы она спросила (а может, и спросила, и именно поэтому поссорилась с Клео), я не смог бы ответить. Клео и Валентина спорили насчет фильма. Клео сказала, что съемки нужно прекратить, Валентина спросила, надолго ли, и сказала, что они могут снимать другие эпизоды, пока я выздоравливаю. Клео ответила, что прекратить нужно навсегда и что я теперь никак не смогу дальше сниматься. Надавила на то, как расстроился Карсон, мол, он тоже не хочет продолжать. В какой-то момент я перебил их, сказал, что вот-вот придут врачи, чтобы сообщить, вернут ли мне половину мизинца. В этом случае, конечно, придется восстанавливаться дольше, но шансы невелики, тело может отторгнуть старый кусок. Я не сказал, что уже решил остаться без мизинца – лишь бы не откладывать съемки из-за нескольких недель на восстановление. Без мизинца я, образно говоря, был бы готов к съемкам хоть завтра. Может, кстати, я и сказал это вслух, потому что помню хитро-настороженное лицо Валентины и растерянно-испуганное – Клео. Валентина сказала, что они меня дождутся, а я ответил, что дождусь их (бессмыслица, я не это имел в виду). Но они, видимо, поняли это так, что я буду продолжать съемки и ни за что не уйду, что пожертвовал слишком многим, чтобы бросить. Сказали дежурные «ладно» и «хорошо», успокоили меня и замолчали, как будто я накричал на них. Тяжелая тишина струилась, как песок в часах, но разговор все-таки продолжился – теперь уже не о фильме. Я позволил себе расслабиться и погрузиться в размышления, чтобы собрать разрозненные куски воедино. За каламбур не извинюсь. Интересно, Валентина настояла на втором кадре с настоящим пальцем и незакрепленными лезвиями? Похоже на нее? Думаю, да. Солгала, что они зафиксированы, пока мой палец находился внутри металлического клюва. (Именно так выглядели для меня раскрытые ножницы – пастью гигантской птицы, той самой, что обнаружилась на каляке-маляке в третьем классе. Эта параллель между моим «магическим» мышлением и обстоятельствами необъяснимым образом успокаивала.) Разве есть такая функция у обычных ножниц – блокировка лезвий в раскрытом состоянии?
Это звучало лучше, чем то, что я зачем-то сунул под лезвия настоящий палец, планируя убрать его за наносекунды до того, как лезвия схлопнутся, до того, как закроется клюв. И все ради того, чтобы стать Глистом по-настоящему на несколько лишних секунд, самых достоверных секунд.
