Я прибыл на основную площадку загодя. Планировались натурные съемки еще в одном месте, но их львиную долю уже провела вторая группа. Сегодня я нахожусь в начальной школе, расположенной к северу от Лос-Анджелеса, недалеко от Бейкерсфилда. Благодаря очень спорному решению о пересмотре бюджета на участке, прилегающем к старинному пятидесятилетнему зданию, возвели еще один учебный корпус – блестящий, новехонький. Город снесет старую школу, как только закончатся съемки, и использует ее территорию для озеленения новой школы и детской площадки. Спасибо и на том, что нам не придется беспокоиться об уборке помещения по окончании съемок, о наведении порядка, возвращении всего на свои места.
Когда я говорю, что прибыл на съемочную площадку загодя, то имею в виду, что не ушел вместе со всеми остальными. Я был здесь вчера и после съемок остался ночевать в трейлере нового Глиста. Справиться с запертой дверью для меня оказалось весьма просто.
Трейлер довольно большой. Там есть кухонный уголок и мини-гостиная с настенным плоскоэкранным телевизором (игровая приставка – в комплекте). Между передней и задней частями трейлер сужается, образуя прихожую; на одной ее стороне – шкафчики, на другой – ванная. Спальня находится в задней части. Кровать – раскладная, с матрасом невиданной и необъяснимой лично для меня толщины.
Кровать оказалась в самый раз. Не то чтобы я много спал. Простыни не испортил в любом случае: я лежал поверх них в маске, нижнем белье, в броне из всяческих покровов и чешуек. Мне не было ни холодно, ни тепло. Кожа у меня чесалась, но несильно, поэтому я не стал ее трогать. Кроме того, ногти у меня отросли слишком длинные и острые.
Утро наступило и прошло, и вот уже полдень, и снаружи доносятся звуки, которые ни с чем не спутать, – людская возня. Съемки скоро будут в самом разгаре. Я заполз под кровать. Несмотря на возраст, на расшатанные суставы и сухожилия, я все еще способен сделаться достаточно маленьким, чтобы вписаться в темное подкроватье.
Точно по расписанию в трейлер заходит новый Глист. При нем бутылка с водой. Он не напевает, не насвистывает и не читает вслух – не то чтобы у него были какие-то реплики, – не включает музыку на своем телефоне, даже когда один. Единственными звуками являются скрип стула, на который он садится, и перелистывание страниц сценария. Я восхищаюсь тем, что этому парню не нужно заполнять пустоту шумом, и это заставляет меня задуматься. Может быть, ему еще можно показать, как надо… может, он способен научиться.
В конце концов он заходит в спальню, направляясь ко мне. Господи, парень выглядит так, будто ему тринадцать лет, будто он еще ни разу не брился, но при определенном освещении и с определенным наклоном головы он и впрямь удивительно похож на меня в юности. Из-под оранжевых шорт торчат ноги-спагетти, а на узкой груди болтается простая белая футболка. Неужели он все это время носил белые футболки, мои белые футболки, а я этого даже не замечал? Или это – особый наряд для сегодняшнего дня? Знает ли этот парень, что я ношу только белые футболки, что это – часть моей униформы после съемок? Не хочу показаться эгоистом, но, учитывая его особое внимание к деталям, внимание к моему оригинальному подходу к персонажу, он должен это знать. Не потребуется много времени, чтобы найти в Интернете обсуждения того, почему я ношу только белую футболку на мероприятиях и что это значит. Парень носит ее в честь меня – или узурпирует ее, метафорически перевоплощаясь в моего персонажа? Или это просто совпадение? Проблема в том, что, когда по глупости думаешь, будто что-то имеет смысл, начинаешь тут же искать смысл вообще во всем. Во всех недавних интервью, когда меня раз за разом спрашивали, что делает фильм ужасов по-настоящему страшным, я не раз и не два сказал следующее: страшно, когда в фильме, напичканном до отказа символами и знамениями, все сводится к нулю, к ужасу перед пустотой. Большинство зрителей просто не могут это вынести. Но я их не виню.
В любом случае я решил, что белая футболка мне льстит, но в конечном счете причина, по которой парень ее надел, не имеет значения. Это не изменит того, что произойдет.
Он забирается на кровать и садится, скрестив ноги. Я могу сказать, что он сидит, по тому, как распределяется вес тела на матрасе надо мной. Парень делает глубокие дыхательные упражнения, а я подстраиваю свое дыхание под его. Подстраиваюсь под него идеально.
Раздается стук в дверь трейлера – и его окликают по имени. Я не запомнил, как его зовут, и именно так хочу почтить его память.
Он уходит, направляясь к гримерному креслу. Он вернется примерно через два с половиной часа. У меня еще полно времени, чтобы приступить к работе.
