Следующие несколько дней превратились в монотонное, выматывающее движение сквозь бесконечную степь и вечернюю ломоту, до кровавых волдырей на ладонях, с устройством лагеря. Небо, одинаково огромное и равнодушное над головой, меняло цвет от бледно-голубого до лилового, земля под ногами оставалась неизменно плоской и однообразной. Мы ходко двигались на рысях, останавливаясь порой минут на пять, чтобы дать роздых разгорячившимся лошадям и подтянуть подпруги. В день проходили верст 70–80. Вокруг нас широкая равнина, где редкие, еще не набравшие силу стебли травы робко пробивались сквозь прошлогодний сухостой. Ветер — вечный обитатель этих просторов — то ласково обдувал лица, то срывался в яростные порывы, швыряя в глаза пыль и заставляя устало пригибаться. Солнце с каждым днем становилось злее, иссушая землю и обостряя предчувствие будущих трудностей.
Степь казалась абсолютно безлюдной — ни кочевий, на табунов, ни пасущегося скота. Но я чувствовал, что за нами наблюдают. Вести разносятся по степи быстрее птиц, от стойбища к стойбищу или, как тут привыкли говорить, от аула к аулу. Где-нибудь в неприметной впадине мог скрываться наблюдатель, уложивший на землю своего скакуна. Стоит нам проехать мимо и скрыться вдали, он поднимет коня, вскочит на него и понесется с докладом к своему султану. Или затаившийся отряд барантщиков присмотрится к нашей силе и отступит — постоянные вылазки угонщиков скота, как ни странно, обычно проходили бескровно. Своего рода степная жестокая игра, в которой побеждал тот, у кого резвее конь, а не крепче рука или острее сабля. Обо всех этих подробностях я вызнал у яицких казаков на форпосте. Кто-кто, а они с повадками степных хищников были хорошо знакомы. Самый страшный враг, по их уверению, это отряды людоловов, которых науськивали хивинцы. Дух этого разбойничьего государства витал за тысячу километров от их оазисов и городов на берегах Аму-Дарьи. Меня не оставляла тревога за все более отстающий от нас верблюжий поезд. И за запасы воды, которой все меньше и меньше. Успеем ли мы добраться до Ембы, когда выпьем последний глоток?
На четвертый день пути, уже под вечер, когда солнце клонилось к западу, окрашивая небо в кровавые тона, а длинные тени ползли по земле, когда уже пришло время останавливаться и браться за лопаты, чтобы подготовить очередной лагерь, передовые дозорные подали сигнал. Тонкий свист, повторенный вдоль строя, означал «Вижу».
Я двинул вперед. Сквозь дрожащий от зноя воздух, на горизонте показалась легкая дымка. Небольшая, почти незаметная, но в безлюдной степи даже такой знак привлекал внимание.
— Дым, господин квартирмист! — доложил урядник, подъехавший ко мне.
— Заметил. Рассыпаться в цепь, тихо. Лошадей укрыть. Ружья зарядить. Ждите моего сигнала. Козин, с тобой вперед проедем, и десяток стрелков. Муса, и ты со мной.
Мы оставили основную часть отряда в небольшой лощине, где можно было укрыться от посторонних глаз, и двинулись вперед осторожно, держа дистанцию. Ветер дул в нашу сторону, что было на руку — наш запах и шум лошадей не доносились до источника дыма. Ехали шагом, внимательно осматриваясь по сторонам.
Вдали показалось пыльное облако, все больше и больше набирающее объем. Всадники, очень большая конная группа, и она неумолимо двигалась в нашем направлении.
— Тревога! — не выдержал Муса при виде вынырнувшей из пыли конной ватаги.
— Оставить! — одернул его Козин. — Вашбродь, мирные. Сабли в ножнах.
— Сам вижу. Стоим недвижимо!
Требовалось немалое хладнокровие, чтобы замереть при виде конницы, несущейся на тебя во весь опор. Время замедлило свой ход — минута-другая, и нас поглотит толпа всадников, закружит вокруг нас, замелькает…
Отряд, числом не менее пятисот человек, резко замер, не домчавшись до нас шагов тридцати. Еще клубилась поднятая им пыль, как вперед выдвинулся немолодой киргиз в богатом бархатном чапане, украшенном серебряной вышивкой и отороченным мехом чёрно-бурой лисицы. Он приветливо помахал нам рукой. На неплохом русском языке этот «колобок» произнес:
— Я аламан султана Букея, Бармак Муратов из туленгутского рода[15]! Приветствую тебя, посланец Белого царя, падишаха всех урусов! Мы ждали вас еще вчера — самые жирные бараны зарезаны, кумыс пенится в кувшинах, добро пожаловать в наши степи!
Если весь казахский отряд сидел на низкорослых, крепкой конституции лошадях, то под седлом Баймака плясал стройный аргамак-ахалтекинец, «небесный конь», древняя лошадиная кровь, поражающая своей грацией и изяществом. Я буквально захлебнулся слюной при виде этого роскошного животного, цена которого составляла не меньше нескольких табунов традиционных казахских лошадок. Каково же было мое удивление, когда рядом с Баймаком возник всадник на еще более прекрасном коне. Золотой — так хотелось его назвать, он будто промчался сквозь самородную россыпь.
— Мынбасы, тысячник войска султана Букея, Джумальгедин, — представил мне новое лицо аламан. — Как обращаться к тебе, о добрый вестник?
