— Я знаю, что вам, Николай Иванович, нелегко докладывать о таких вещах, подводя итог долгих лет службы. Но вы поступаете честно, и я это ценю. Не виню вас ни в чем. Это наше государственное устройство, князь. Сергей Кузьмич… — Александр перевел взгляд на Вязмитинова. — На вас ложится большая ответственность. Не пытайтесь искоренить все сразу. Начните с самых очевидных злоупотреблений. Приведите в порядок финансы. Установите жесткие правила расходования средств. Но будьте… разумны. Не создавайте панику. Не рубите с плеча.
Вязмитинов выпрямился.
— Я понимаю, Ваше Императорское Величество. Сделаю все, что в моих силах. Будем искоренять мздоимство постепенно.
— Именно так, — кивнул Александр. — Что ж, доклад о передаче дел я считаю принятым. Я подпишу необходимые бумаги в ближайшие дни. Можете быть свободны.
Салтыков и Вязмитинов приготовились к выходу, но старый князь вдруг снова открыл папку, словно вспомнив что-то очень важное, что он чуть было не упустил в череде официальных докладов.
— Ваше Императорское Величество… есть еще один небольшой вопрос. Но касающийся дел государственных, — тон Салтыкова стал чуть более напряженным.
Александр повернулся к чиновникам.
— Слушаю вас, князь.
— Речь идет о казацком корпусе генерал-лейтенанта Орлова, отправленном в Индийский поход вашим отцом…
— Я что-то такое припоминаю, — задумчиво произнес Александр. — В горячке мартовских ид, английский посол был очень настойчив… Нам удалось сделать то, о чем он попросил?
Салтыков замялся.
— По вашему приказу были посланы курьеры с предписаниями развернуть войска. Они должны были прибыть к Орлову самое позднее неделю назад, — голос Салтыкова обрел тревожные нотки. — Однако… от них нет никаких вестей, Ваше Императорское Величество. Все сроки вышли, а их нет. И вестей от самого Орлова тоже нет. Ни единой депеши с тех пор, как корпус миновал Саратов и переправился через Волгу.
Салтыков смотрел на Александра, и впервые за весь доклад в его глазах промелькнуло нечто, похожее на беспокойство. Вязмитинов, стоявший рядом, тоже напрягся. Недостача и воровство — это одно, привычное и ожидаемое зло. А пропажа государственных курьеров с важнейшим приказом, пропажа самого двадцатитысячного войска, ушедшего неведомо куда в степь — совсем другое.
Александр слушал, его лицо снова стало серьезным — ровно настолько, насколько может быть серьезным лицо кающегося отцеубийцы. Чтобы он не забывал об этой роли, его maman держал в своей спальне окровавленный мундир Павла. И каждое утро Александр заходил к ней, чтобы пожелать доброго утра. Это… скажем так, отвлекало от государственных забот.
Еще некоронованный император вернулся к столу, взял в руки перо, но не писал, лишь задумчиво вертел его в пальцах.
— Пропали курьеры… — медленно повторил он, — Действительно, странно и неприятно.
Он посмотрел в окно, за которым виднелся шпиль Петропавловской крепости и следы от саней, расчертивших невский лед.
— Князь, вы забываете о времени года, — спокойно произнес Александр. — Весна. Ледоход на Волге… он уже начался или вот-вот начнется. Вы сами сказали, что река уже вскрывается.
— Да, Ваше Величество, вскрылась, на неделю-две отрезало, но… — Салтыков попытался возразить.
— Курьеры, следующие из Петербурга или Москвы на юго-восток, неизбежно должны были пересечь Волгу где-то в районе Саратова или южнее, — прервал его Александр, его тон был рассудительным, уверенным, отметая всякую возможность для паники. — А ледоход на такой великой реке — это не шутка. Наверняка, они просто застряли на правом берегу, в ожидании, пока наведется понтонный мост или организуется лодочная переправа. А связь в таких условиях… затруднена.
Он отложил перо и строго взглянул на Салтыкова, который его на самом деле раздражал.
— Волноваться, я думаю, не стоит, — заключил Александр, с усилием возвращаясь к благожелательному тону. — Это временная задержка, вызванная естественными причинами. Как только переправа через Волгу наладится, мы получим все нужные вести.
Александр снова улыбнулся, уверенно и успокаивающе. Но в этой уверенности была не только наивность молодого монарха, плохо представлявшего себе бескрайность степей и трудности похода. Было в ней и нечто другое — возможно, желание немедленно пресечь любые тревожные слухи, любые признаки возможного кризиса, чтобы не допустить повторения той хаотичной атмосферы, что царила в последние месяцы правления его отца.
Покинувший кабинет Салтыков не мог избавиться от ощущения, что что-то упущено — по выходу из дворца его осенило: что если фельдъегерь и вправду пропал, кто теперь сможет прорваться через кайсацкие степи и хивинскую пустыню, если полки в них все ж таки занырнули? Впрочем, это теперь были трудности Вязмитинова. Пусть у него голова болит.
