Слегка смущенная, она начала с того, что оборвала ему конечности – но автоматически он отчего-то не открылся. Постучала по нему палочками – тарелка задребезжала. Попробовала подковырнуть – палочка погнулась. Испуганно оглянувшись – не приметил ли кто – она сунула палочки под тарелку и вытащила из-за голенища нож. Нож не гнулся, но и краб оставался неприступным, как стены Лукоморска. Спутники ее начали заинтересованно коситься. Решив покончить с крабом раз и навсегда, она вернула его на тарелку и принялась долбить по панцирю рукоятью ножа, зажатой в кулаке. Краб в панике заметался по посудине, рассчитывая ускользнуть, и когда ему это удавалось, рукоятка с радостным бздымом врезалась в керамику, чудом оставляя ее целой. Бздыма после третьего царевна, наплевав на этикет[40], придавила увертливое членистоногое свободной рукой. Дело пошло не сказать, чтобы продуктивнее – но громче: на стук ножа по панцирю обернулся весь стол и все обслуживающие пир женщины, и дальнейшее действо происходило уже под заинтересованными взглядами трех сотен даньдайцев.
Нет, конечно, на пиру оставалось два человека, не смотревшие в ее сторону.
Иван и Агафон.
Они старательно делали вид, что не знают ее, никогда раньше не видели, а за одним столом оказались по страшной случайности. Но вошедшую в раж царевну не остановило даже такое низкое предательство – и она атаковала краба всем друзьям назло.
При первой же новой попытке нож соскользнул особенно удачно, стукнув ей по пальцам, краб вылетел с тарелки, как Ярославна в ступе из трубы, отразился от котелка с супом и шлепнулся на траву. Поминая добрым тихим словом все морепродукты, их родственников и предков вплоть до протозоя, она полезла его доставать. Едва успев спасти от вездесущей рыжей псинки, Серафима положила его на салфетку и, придерживая уже всей пятерней и закусив губу, стала методично добивать. Осколки панциря брызнули во все стороны, добавляя новый ингредиент во многие блюда, в том числе, находившиеся уже в тарелках и на палочках соседей.
Каких-то пять минут зверских усилий – и противник был разбит, предоставив в ее распоряжение кучу белого мяса – вперемешку с такой же кучей мелких осколков своей брони. Поплевавшись с полминуты, ее высочество сделала хорошую мину при полном рте крабовой кожуры, угостила неотступно дежурившую рядом рыжую собачонку деликатесом, достойным императора… и наложила себе супу из куя. Что бы это ни было, хуже невинно вандализированного членистоногого быть оно могло вряд ли.
Сенькины соседи вздохнули с облегчением и отняли руки от голов.
Вскоре пир стал разбавляться музыкой, пением и танцами. Почетные гости, сидевшие во главе стола, с любопытством и удовольствием следили за выступлениями нарядных сельчан, и в конце концов, не выдержав, разразились аплодисментами. Испуганная певица подавилась последним куплетом, а у музыкантов под дернувшимися пальцами полопались струны. Вамаясьцы побледнели и хлопнулись лбами в тарелки.
– Да п-простят н-никчемного раба в-великие п-правители… – отважно прозаикалось из редечного салата лицо, приближенное к сильным мира сего, в лице Бу Хая. – Если эти п-презренные м-мучители нот не усладили высочайший с-слух… м-мы изгоним их…
– Что вы, что вы! – всплеснул руками Иван, отчаявшийся когда-либо увидеть вамаясьца, расположенного вертикально дольше десяти минут. – Там, откуда мы пришли, это – высший комплимент выступающим!
– Да?.. – осторожно удивился староста Ли Жи Пень, сидевший – а теперь лежавший по левую руку от властелина ада инкогнито.
– Да-да! – не слишком трезво подтвердил его премудрие.
– Но вы… ваши глупые рабы подумали… что если ваши великолепия забили в ладоши… значит, вы хотели заглушить звуки, издаваемые… – пробормотал он.
– Нет, что вы! Наоборот! – воскликнул Иван и, порывшись в эрудиции, торопливо добавил: – Мы делаем это, чтобы отпугнуть от артистов злых духов!
– Чтобы они не могли повредить выступающим, и мы наслаждались их прекрасным искусством еще много раз! – подхватила царевна.
– А разве вокруг них собираются хуо-ди? – Бу Хай достался из салата, но физиономия его была теперь бледнее прежнего.
– Видишь ли, дорогой Чай, – обратилась к нему Сенька, – они настолько любят музыку, что собираются ее послушать при первой возможности. И чем лучше поет или играет человек, тем больше их собирается…
– …и тем громче надо хлопать, чтобы их отогнать, – договорил за нее Агафон.
– Но тогда в артистов можно бросать петарды! И бить в гонг и колотушки! – осенило Ли Жи Пеня. Гости разом затрясли головами:
– Нет!
– Нельзя!
– Так не делается!
– Почему? – обиделся староста за свою идею.
– Во-первых, исполнителей можно заиками оставить, – практично начала перечислять Серафима.
– А во вторых?
– А во-вторых, хуо-ди, любящих прекрасное, деревом и металлом не прогонишь, – поучительно изрекла царевна, походя добавляя новых кошмаров не одному поколению вамаясьцев. – Иногда, даже если на площади пруд выкопаешь, а вместо заднего двора лес посадишь, и то не помогает. Страшная они вещь… в умелых руках.
Но окончания фразы вамаясьцы уже не слышали.
