А иду я на Русь, кетьмышьтыръ имень, уручь тутъ-тымъ (с думой: погибла вера моя, постился я мусульманским постом?) МЂсяць марта прошелъ, и азъ мЂсяць мяса есмь не ялъ, заговЂлъ с бесермены в недЂлю, да говЂл есми ничего скоромнаго, никакия ястъвы бесерменьскыя, а ярлъ есми всё по двожды днёмъ хлЂбъ да воду, вратыйял ятьмадымъ (с женщиной не ложился я). Да молился есми Богу вседержителю, кто сътворилъ небо и землю, а иного есми не призывал никоторово имени, богь олло, богь керимъ, богъ рагымъ, богь худо, богъ акъберъ, бог царь славы, олло варенно, олло рагымелло, сеньсень олло ты! (Господи Боже, Бог милостивый, Бог милосердный, Бог Господь, Бог великий, Бог царь славы, Бог зиждитель, Бог всемилостивейший, — это всё ты, о Господи!)»
Порой тяжкий груз жизненного опыта превращается в неверие, в тоску, отчаяние, и нет рядом близкого человека, могущего утешить, ободрить, мрачные думы заполняют душу, и мир кажется средоточием вражды, злобы, пороков. В особо тягостные минуты человек непременно обращается к Богу. Но подвигло Афанасия написать эти строки не только отчаяние, но и стихи, прочитанные Помпонием за прощальным завтраком.
— Послушай, дорогой Афанасий, что пишет один из величайших поэтов, когда-либо рождённых женщиной! — воскликнул он.
— Это «Божественная комедия»! Надпись автор увидел над входом в ад: «Оставь надежду всяк, сюда входящий» — сказано о грешниках. Позволю себе заметить, что стихи «Божественной комедии» противоречат постулату христианства об отпущении грехов. Кто прав?
Восхищаясь сочинением великого Данте, Помпоний оставался прежде всего учёным. Его вопрос задел за живое Хоробрита и навёл на смутные мысли. Может быть, по этой причине возникло у него, стойкого человека, состояние безысходности.
Но всё кончается. Даже безысходность.
«ИндЂяне же вола зовутъ отцемъ, а корову матерью. А каломъ их пекут хлЂбы и Ђству варять собЂ, а попеломъ тЂм мажуть ся по лицу и по челу, и по всему тЂлу их знамя. В недЂлю же да в понедЂникъ ядять единожды днёмъ. Въ ИндЂе же какъпа чекътуръ а учюзедерь: сикишь иларсень ики шитель; акечаны иля атырьсень атле жетель берь; булара досторъ; а кулъ каравашъ учюзъ: чар фуна хубъ, бемъ фуна хубЂсия; капкара амьчуюк кичи — хошь. (В Индии же гулящих женщин много и потому они дешёвые; если имеешь с ней тесную связь, дай два жителя; хочешь свои деньги на ветер пустить — дай шесть жителей. Так в сих местах заведено. А рабы и рабыни дёшевы: 4 фуны хороша, 5 фун хороша и черна; чёрная-пречёрная амджик маленькая, хороша).
А Келекогъ (Кожикода) есть пристанище ИндЂйскаго моря всего. А пройти его не дай богъ никакову кестяку[165], а кто его ни увидитъ, тотъ поздорову не пройдеть моремъ. А родится в нём перець, да зеньзебиль, да мошкатъ, да калафуръ, да корица, да гвозникы, да пряное коренье, да адряк, да всякого коренья родится в нёмъ много. Да всё в нём дёшево. Да кулъ да каравашь письяръ хубь сия. (А рабы и рабыни многочисленны, хорошие и чёрные).
А Силян (Цейлон) есть пристанище ИндЂйскаго моря немало, а в нёмъ баба Адамъ на горЂ на высоцЂ[166]. Да около его родится каменье драгое, да червьци, да фатисы, да бабогури, да бинчай, да хрусталь, да сумбада[167]. Да слоны родятся, да продають в локоть, да девякуши продають в вЂсъ[168].
А Шабаитьское пристанище ИндЂйскаго моря велми велико. А хоросанцемъ дають алафу по тенкЂ на день, и великому и малому. А кто в нёмъ женится хоросанець, и князь шабатьской даетъ по тысячи тенекъ на жертву, да на алафу, даЂтъ на всякый мЂсяц по десяти денёк. Да родится в Шаботе шёлкъ, да сандал, да жемчюгъ, да всё дёшево.
А в Пегу же есть пристанище немало. Да всё в нём дербыши (дервиши) живугь индЂйскыя, да родится в нёмъ камение дорогое — маникъ, да яхутъ, да кырпукъ, а продают же каменья дербыши.
А Чиньское же да Мачиньское[169] пристанище велми велико, да дЂлають в нём чини[170], да продають чини, в вЂсъ, а дёшево...
Шаибатъ же от Бедеря 3 мЂсяци пути, а от Дабы ля до Шаибата 2 мЂсяца моремъ итьти. Чинь да Мачимъ от Бедеря 4 мЂсяца моремъ итьти, а там же делаютъ ними[171], да всё дёшево. А до Силяна 2 мЂсяца моремъ итьти...
