На завтра было запланировано большое гуляние, организацию на себя взяла леди Ярон, которой помогали её работницы-валяльщицы. Решили организовать что-то вроде ярмарки. Каждый мог что-то принести на продажу или обмен.
Мы с мейстером Умло посчитали, сколько есть птицы, которую можем забить и приготовить. Домашней птицы оказалось не так много. Всё же мы её пока сохраняли, в том числе на разведение, были и яйца необходимы. Индюшек своих я вообще даже не рассматривала. Им и так приходилось непросто.
И здесь нас очень выручили охотники.
Конечно, они в основном притаскивали уток, а не гусей, про которые рассказала леди Ярон. В столице в церквях жарили гусей и продавали. Ну, а у нас будут утки и бесплатно.
Плохое предчувствие так и продолжало меня терзать. Занимаясь делами, я отвлекалась, но что-то внутри меня зудело «комариком».
На вечернюю службу собрались все в восстановленной часовне, было холодно. Часовня была небольшая, и, хотя, я пообещала себе, что построю большой храм, но все эти планы пришлось сдвинуть на весну.
А холодно было оттого, что часть людей не уместились в часовне и остались на улице, окна пришлось открыть, чтобы всем было слышно отца Давида.
Я смотрела на старого монаха, слушала его молодой голос, и поражалась, сколько же в нём внутренней силы и веры. Сегодня отец Давид говорил о возрождении, о том, что только жизнь имеет значение, и я сама не заметила как потекли слёзы, смывая горечь воспоминаний, помогая мне справится с тем, что я никак не могла отпустить своё прошлое, постоянно возвращаясь к нему.
Когда отец Давид закончил, в часовне стояла просто звенящая тишина, изредка прерываемая треском свечей и хлюпаньем носов. Я обернулась, у леди Ярон тоже были влажные дорожки на щеках, многие стояли с закрытыми глазами, словно переживая внутри то, что было сказано.
Так мы встретили Рождество.
А в первое утро после Рождества отец Давид умер, ушёл тихо, во сне.
Я почувствовала себя сиротой, даже не представляя, что привязалась к старику как к родному отцу.
А к вечеру через перевал к нам пришли гости.
Часть 2
Гостями оказались замёрзшие женщины-монахини и с ними несколько рыцарей, всего их было четырнадцать человек.
Я не представляю, как они решились в такую погоду идти через перевал. Как раз пару дней назад была сильная пурга. Сильная, — это значит, что на расстоянии трёх метров ничего не было видно. А эти несчастные попали в самый эпицентр. Как результат, двое у них провалились в расщелину, одну монахиню так и вовсе они не смогли разбудить.
Я очень хорошо понимала, что это именно те церковники, которые приезжали в Карнарвон по мою душу, но я была в таком состоянии после смерти отца Давила, да и выглядели они жалко и не опасно, поэтому отказать им в приюте не смогла.
Мне, конечно, было интересно, что их заставило идти на смертельный риск, неужели, я и моё наследство так им необходимо?
Разместили мы всех в разных местах, кого-то даже определили в деревню. Самых тяжёлых, у кого были обморожения или раны, разместили поближе к Бере. Она даже порадовалась, потому как наши пока не особо болели, а Бера взяла себе пару учеников и им учиться было почти что не на ком.
А здесь раздолье, две кашляющие монахини с температурой, обморожения, а у одного из рыцарей, вообще фурункул был на неудобном месте, как нам с леди Ярон по секрету сообщила вездесущая Мэри.
Получилось, что празднование первого дня Рождества у нас прошли грустно и в суете.
Но людям, пришедшим за подарками, всё равно всё раздали и налили, просто весёлых плясок не получилось, люди сами решили, что лучше посидеть, помолчать, да и помянуть отца Давида.
Главной среди монахинь быта аббатиса Семпрингемского монастыря, мать Агнесса. К моему удивлению, эта женщина чувствовала себя лучше других, хотя бледность лица и свидетельствовала о том, что ей тоже нелегко дался этот путь.
Ей я выделила отдельную комнату в тёплой части замка, недалеко от своих покоев. Не знаю, что меня сподвигло оставить монахиню поблизости, я же никогда не была впечатлительной, но, видимо, скоропостижный уход отца Давида, который хоть и не говорил никогда, но мне казалось, что он единственный знал, кто я и откуда и помогал как мог, приняв меня такой, какая я есть, всё же повлиял на моё эмоциональное состояние.
Да ещё и появление монахинь прямо в то же утро стало для меня знаком, что их надо принять и выслушать.
В первый день я никого не стала навещать, хотя аббатиса и просила меня прийти. На второй день она порывалась сама прийти ко мне, но Бера, навещавшая её сообщила, что женщина ещё слаба и, если я не занята, то предложила подумать о том, чтобы пойти к ней самой.
Сначала я не хотела, но в какой-то момент решила, что, скорее всего, нам с этими монахинями зимовать вместе, и поэтому пошла.
Аббатиса Агнесса оказалась женщиной лет сорока, но, видимо, жизнь монахини была не простой, потому как лицо её покрывали морщины, особенно мне не понравились скорбные складки около рта, аббатиса явно не относилась к оптимистичным людям.