С поднятой руки Стрельцова слетел ослепительно яркий шарик не крупнее ореха. Медведь взревел. Запахло паленым. Медведь продолжал бежать. Стрельцов не сдвинулся ни на волос — только вскинул перед собой руки, словно выставляя щит, и, наткнувшись на эту невидимую преграду, медведь сполз по ней, бесформенным комом шерсти сложился у ног человека.
Я осела в траву: колени просто подогнулись.
— Глаша! — Стрельцов обнял меня, приподнимая, затормошил. — Глаша, вы…
— Все хорошо, — выдохнула я. — Напугалась до полусмерти.
— Нюхательные соли…
В его голосе появилась неуверенность — и я едва не рассмеялась, настолько нелепо и неожиданно это было после того, как он не отступил перед огромным разъяренным зверем.
Полкан сунулся под его руку. Я обняла его, зарылась носом в теплую шерсть, безуспешно пытаясь унять дрожь, колотившую тело.
— Куда ж ты полез, бестолочь, сожрали бы тебя не поморщившись!
Полкан вывернулся из моих объятий и начал вылизывать мне лицо, улыбаясь во всю пасть.
Я заставила себя встать. Колени все еще походили на желе, мороз пробегал по коже.
— Вы спасли нас всех.
Голос тоже никак не желал успокоиться, и кроме страха в нем прозвучало что-то… какое-то первобытное восхищение, от которого я сама растерялась.
Стрельцов откинул со лба волосы, явно смущенный.
— Глупости. Остальные бы справились, просто я оказался ближе и успел раньше.
— Не скромничайте, ваше сиятельство, — вмешался Гришин. — Это ж надо так: с одного огневика, да вот такусенького, — он сложил пальцы щепотью, — здоровенную зверюгу взять! Прямо в глаз! Наверняка даже шкуру не подпалили.
Я снова посмотрела на огромную тушу. На Стрельцова. Под полной луной, заливавшей луг, было светло почти как днем, и я разглядела, как смущение в его взгляде сменяется чем-то похожим на удовольствие. Будто ему действительно было приятно произвести впечатление — или мне хотелось так думать? Хотелось думать, будто его интересует что-то — или кто-то — кроме долга?
Ветерок пробрался под шаль. Я передернула плечами, ощутив, как взмокли от страха волосы на затылке и спина.
— Вы позволите, Глафира Андреевна? — Не дожидаясь ответа, Нелидов накинул мне на плечи сюртук. — Вам бы домой, чтобы не простыть.
Лицо Стрельцова перестало что-либо выражать, словно опустилось забрало шлема.
Что за глупости в голову лезут?
— В самом деле, шли бы вы домой, барышня, — снова вмешался Гришин. — Этакую страсть пережили и даже в обморок не свалились. Отдохнуть бы вам. Да и ветерок по весне коварный бывает. — Он обернулся к Стрельцову. — Ваше сиятельство, что с трофеем прикажете делать?
— Это Глафире Андреевне решать, — сухо ответил исправник.
— С чего бы? — так же сухо поинтересовалась я. — Вы добыли, ваш и трофей.
— Тогда позвольте подарить его вам, — сказал он таким тоном, что я едва удержалась, чтобы не рассказать — подробно и громко, — что ему делать со своим подарком.
— Благодарю.
Я вернула Нелидову его сюртук: разозлилась так, что жарко стало. И только после этого поняла: это короткое слово прозвучало так, что было непонятно, к кому обращено. То ли управляющему — за сюртук, то ли Стрельцову — за трофей.
— Знатная шуба выйдет. — Гришин будто не заметил напряжения, повисшего над лугом.
А может, слишком хорошо заметил, уж чересчур легкомысленно звучал его голос.
— Хотя для такой хрупкой барышни, наверное, тяжеловата будет медвежья-то шуба. Тогда полость в сани справить, чтобы зимой в дороге не зябнуть.
— Я ничего в этом не понимаю, — призналась я. Обернулась, чтобы приказать Нелидову распорядиться — раз мой трофей, пусть управляющий и командует — но пролетевшая перед глазами пчела отвлекла меня.
Пчела!
Я огляделась.
Над развороченной колодой кружили пчелы. На земле валялись обломки сот, пахло медом, но куда сильнее чувствовался сладковатый, с легкой кислинкой запах растревоженных пчел. Неподалеку на кусте орешника собирался, гудел рой, но не уверенно и низко, как обычно бывает, а тревожно, выше тоном. Так он гудит, оставшись без матки.
Все глупости мигом вылетели у меня из головы.
— Герасим, бегом за ройницей! Если ее нет — тащи любую корзину с крышкой, коробку, ящик — что найдешь! Да, и захвати еще одну корзину и нож — для сот, и дымарь.
Дворник энергично кивнул и умчался.
— Сергей Семенович, подсветите, пожалуйста, над разрушенной колодой.
Нелидов шагнул к ней.
— Нет! — окликнула его я. — Только свет, сами не суйтесь, пчелы сейчас смертельно опасны!
Я обернулась к Стрельцову.
— Кирилл Аркадьевич, вам самому придется распоряжаться вашим трофеем. Мне нужно немедленно спасать пчел, но и медведь, насколько я понимаю, ждать не будет.
— Мы с Гришиным займемся тушей, Глафира Андреевна. — Показалось мне, или в голосе Стрельцова промелькнуло что-то похожее на восхищение? — Вы правы, нужно хотя бы снять шкуру и убрать внутренности, чтобы мясо не испортилось до утра.
— А ежели вы тоже подсветите, ваше сиятельство, то мы и желчь аккуратно соберем, она целебная, — заметил Гришин.
— Тогда придется и тебе метнуться к дому и взять все, что нужно, чтобы освежевать медведя.
