В одиннадцатом месяце того же года Хидэёси отправился в Киото на официальный приём у императора, но жесточайший кашель заставил его вернуться в Фусими и слечь в постель. Он метался в жару и не мог принимать пищу. Тятя самоотреченно ухаживала за своим господином, дни и ночи напролёт проводила у его изголовья. Всего за несколько дней болезнь до неузнаваемости исказила лицо могущественного полководца, он совершенно исхудал и ослаб. Глядя на его ввалившиеся щёки и запавшие глаза, Тятя думала, что ему уже не встать на ноги. Сердце терзала тревога: если тайко умрёт, что будет с ней и с её сыном? Хидэцугу им уже не опасен, но малолетний Хирохи ещё не объявлен официальным наследником дома Тоётоми.
«Хидэёси должен выжить во что бы то ни стало, — сказала себе Тятя. — И как только он поправится, я добьюсь от него проведения церемонии совершеннолетия и прилюдного наречения Хирохи наследником». Она заказала молебны о выздоровлении Хидэёси во всех синтоистских святилищах окрестностей Киото — в Гионе, Китано, Атаго, Камо, Киёмидзу, Касуге, в храме Хатимана… Одновременно, словно из чувства соперничества, Госпожа из Северных покоев добилась великой милости от императора: по его повелению главный придворный жрец должен был в течение семнадцати дней молиться за здоровье тайко в Сэйрэн-ин.
При иных обстоятельствах подобный поступок законной супруги Хидэёси вызвал бы у Тяти великое неудовольствие, однако в тот момент речь шла о спасении тайко, и она понимала, что здесь все средства будут хороши, нельзя презреть никакую помощь, лишь бы больной встал на ноги.
Тайко провёл в постели двадцать дней, и с восходом двенадцатой луны его состояние улучшилось. Едва он достаточно окреп, чтобы сидеть на постели, тотчас велел позвать своего обожаемого трехгодовалого сына и хотел заключить его в объятия, но Тятя, опасаясь, что любая, даже самая лёгкая, хворь может пристать к выздоравливающему и вызвать осложнения, сослалась на запрет лекаря и не разрешила Хирохи приближаться к отцу. Она с жалостью наблюдала за своим господином — тот издалека жадно пожирал глазами сынишку, которого слуги выводили на энгаву, и громко разговаривал с ним. Это был уже не могущественный властелин, а всего лишь немощный старик, чьё осунувшееся лицо было изуродовано приближением смерти.
Осознав, с каким равнодушием она теперь смотрит на человека, который раньше волновал её кровь, Тятя сама себе подивилась. Впрочем, ничего странного в этом не было: любовь, которую раньше дарил ей Хидэёси, теперь принадлежала только его сыну, точно так же и Тятино чувство к старому полководцу переродилось в безоглядную материнскую нежность к Хирохи.
Однажды, когда Хирохи, как обычно, играл на энгаве, а Хидэёси поглядывал на него с постели, Тятя сказала:
— Я счастлива вашему выздоровлению, мой господин, но, если вдруг настанет чёрный день и с вами что-нибудь случится, что будет с вашим маленьким сыном?
— Ох, перестань! Не говори мне больше об этом! — воскликнул Хидэёси с таким смущённым видом, будто испытывал стыд за то, что доставил Тяте столько хлопот. — На новогодних празднествах я заставлю вассалов дать новую клятву в верности.
— Разве одной недостаточно?
— В таком деле очень важно повторение. Лучше запомнят, в чём поклялись.
— И это единственное, что вы намерены предпринять?
— Это всё, что в моих силах. Ему только три года.
Когда Хирохи исполнится полных четыре года, он, отец, возможно, сумеет добиться присвоения ему титула наследника дома Тоётоми и проведения по этому случаю официальной церемонии, однако никакого военного ранга, который со временем обеспечил бы ему реальную власть, в столь юном возрасте за Хирохи никто не признает.
Тятя была очень недовольна, но ведь прибавить сыну лет она не могла. Хидэёси задумался и вдруг заявил:
— Я представлю Хирохи императору! — И повторил ещё раз, словно решение ему чрезвычайно понравилось: — Ну конечно — представлю его императору!
Тятя не вполне поняла, какую пользу они смогут из этого извлечь, но она готова была согласиться на всё, что хоть немного поможет Хирохи в будущем.
В двадцать третий день первой луны 1-го года Кэйтё[100] даймё из разных провинций по приказу Хидэёси снова присягали в верности наследнику дома Тоётоми. Клятву подписали и пятеро высокопоставленных чиновников, ближайших соратников тайко, — Мицунари Исида, На-гамори Масуда, Гэнъи Маэда, Нагамаса Асано и Масаиэ Нацука. Содержание клятвы почти не отличалось от того, что было оглашено в седьмую луну минувшего года, то есть сводилось к обету хранить верность Хидэёси и его сыну Хирохи при любых обстоятельствах.