Прислужницы исправно докладывали Тяте о поступающих Хидэёси жалобах на приёмного сына. Её разбирало любопытство, и она, так же как и тайко, ещё не зная, как обратить себе на пользу это всеобщее недовольство поведением Хидэцугу, теперь питала к нему жгучую ненависть и дивилась тому, что неведомо откуда пришедшее чувство поселилось в её сердце и день ото дня набирает силу вопреки её воле. Обсуждать поведение молодого кампаку с Хидэёси Тятя, однако, воздерживалась, да и он ни словом не упоминал о приёмном сыне в беседах с ней.
На второй день третьей луны в Фусими явился представитель киотоского двора, который должен был преподнести в дар Хирохи коня и меч по случаю его переезда в новую резиденцию. В замке уже несколько дней слуги и самураи сбивались с ног, заканчивая приготовления к визиту императорского посланника. В назначенный день Тятя слегла от недомогания и не смогла присутствовать на торжественной церемонии во славу её сына. Она сидела на футоне, и её голова кружилась от счастья при мысли о том, что дитя, вышедшее из её чрева, удостоилось таких почестей, и она мечтала о ещё более блестящем будущем для своего мальчика. Хирохи станет наследником тайко, чего бы это ни стоило, и будет править государством, как его отец. Теперь Тятя знала своё предназначение, поняла, в чём смысл её жизни. Она не погибла в огне, охватившем замок Одани, и спаслась от пожара в Китаносё лишь для того, чтобы родить и воспитать этого ребёнка, которому суждено стать властелином Японии. От внезапно воспылавшей в сердце решимости посвятить себя этой единственной возвышенной цели даму Ёдо бросило в жар, а в следующее мгновение её лицо покрылось восковой бледностью.
В начале шестой луны над головой кампаку Хидэцугу начали сгущаться тучи. До Фусими долетели слухи о том, что пять полномочных представителей Хидэёси, среди которых был Мицунари Исида, получили приказ провести дознание по делу об измене и злом умысле против тайко. Главным подозреваемым называли Хидэцугу. В самом Фусими и призамковых посадах только об этом и говорили.
Убедиться в достоверности слухов Тятя могла бы легче лёгкого — достаточно было задать Хидэёси вопрос и получить ответ, но в беседах с тайко она старательно обходила эту тему молчанием, да и сам он по-прежнему не изъявлял желания обсуждать своего приёмного сына.
Прошло дней десять, и слухи подтвердились сами собой, когда Тяте и маленькому Хирохи нанёс визит Мицунари Исида, остановившийся в Фусими проездом. Этот молчаливый воин с благородными чертами лица как бы невзначай обронил в разговоре, что он отряжен в Дзюракудаи с официальным посланием от тайко.
На рассвете восьмого дня седьмой луны посланник выехал в Дзюракудаи с целью пригласить Хидэцугу в Фусими. Тятя не знала, что задумал Хидэёси, но чувствовала: его отношения с приёмным сыном достигли критической точки.
В тот день в Фусими воцарилась странная гнетущая атмосфера. Ветер стих, жара сделалась невыносимой. Лишь пронзительная песня цикад нарушала могильную тишину. События начали разворачиваться одно за другим, Тяте своевременно о них докладывали: Хидэцугу прибыл в полдень, но на двор замка не ступил, а отправился в особняк Дайдзэнноскэ Киноситы, где велел обрить себе голову, принял монашеский обет и вскоре под охраной сотни самураев отбыл в монастырь на гору Коя[99].
На следующий день Хидэёси выехал из Фусими в Киото и был при этом сам не свой, мрачен и молчалив. По прибытии в столицу он явился во дворец Дзюракудаи, лишившийся хозяина, и предпринял последние меры для того, чтобы закрыть дело Хидэцугу. Тосииэ Маэда был назначен наставником Хирохи и отправлен в Фусими, затем тайко составил текст клятвы в верности маленькому наследнику дома Тоётоми и поручил Масуде и Исиде раздать её всем даймё. Первым пунктом в ней значилась готовность дающего обет защищать господина Хирохи даже ценой собственной жизни и безропотно покоряться всем приказам тайко на сей счёт. На следующий день Тятя узнала, что даймё скрепили свитки с клятвой своими печатями. Спустя два дня подоспела весть о том, что Хидэцугу совершил сэппуку в храме Сэйгандзи на горе Коя. Не прошло и недели с тех пор, как тайко призвал приёмного сына в Фусими.
Минуло ещё три дня, и Хидэёси, наведавшись ненадолго в Тятины покои, сказал ей за чаем:
— У Хидэцугу было больше тридцати наложниц.
Поначалу Тятя не вполне поняла, к чему он клонит, затем, решив, что тайко желает таким образом узнать её мнение по поводу дальнейшей судьбы этих женщин, спокойно произнесла:
— Мой господин конечно же сделает всё, дабы убедиться, что никто не желает зла его родному сыну и наследнику.
Странное выражение мелькнуло в глазах Хидэёси, чей пристальный взгляд был устремлён на неё. Возможно, в тот миг его удивила жестокость, которая скрывалась за словами наложницы, а Тятя подумала, что за свою долгую жизнь тайко совершал и худшие зверства, но не решилась сказать это вслух.