Хозяин антимагии 4 полностью

— Еле нашёл вас, барин, — тяжело выдохнул он.

— Лев… Письмо? — Качалов словно подпрыгнул, чувствуя, как бешено колотится сердце.

Уваров молча кивнул и дрожащей рукой достал из-за пазухи помятый конверт.

Парень распечатал его.

Бумага была тонкой, пахла ландышем и грейпфрутом — духами Лизы, её запахом.

Дрожащие пальцы Сергея жадно развернули лист.

Почерк Минской был нервным, угловатым.

Первые же слова вонзились в сердце, словно клинок:

«Всеволод»…

Не «Сергей».

Не «дорогой Серёжа».

«Всеволод». Его настоящее имя, его тайное, почти постыдное прошлое, вытащенное на свет.

Оно звучало в начале текста как приговор. Как окончательное прощание с миражом Сергея Качалова.

«Пишу, рискуя многим. Отец решил мою судьбу. Этой зимой, ещё до Крещенских морозов, я стану женой Игната Морозова. Человека, которого я не знаю, не люблю, но который, по расчётам отца, выгоден ему. Брак уже предрешён, контракты подписаны. Сопротивляться бесполезно: я в заточении, как птица в клетке».

Сергей схватился за стол.

До зимы считанные недели.

«Умоляю тебя, Всеволод, именем всего, что было нам дорого, не приезжай! Ни под каким видом! Не пытайся меня увидеть, не посылай вестей. Твой приезд будет не подвигом, а смертным приговором. И не только для тебя. Отец… его ярость не знает границ. Он видит в тебе лишь позор, угрозу чести рода. Он не остановится ни перед чем, чтобы уничтожить тебя. А моя жизнь… она станет невыносимой пыткой. Его гнев обрушится и на меня с удесятерённой силой. Отец публично отречётся от меня или заточит в монастыре, лишь бы стереть само воспоминание о нас. Ты погубишь и себя, и меня».

Слова плясали перед глазами.

«Ты погубишь и себя, и меня». Он перечитал это место дважды, трижды.

Почему?

Из-за его происхождения?

Это было жестоко, несправедливо, но… понятно. В словах Лизы сквозила какая-то иная, более личная, более страшная угроза.

Что-то, что заставляло умолять не приезжать, даже если он мог что-то изменить.

Разве что из-за его рода, который проиграл родовую войну?

Он остался один, последний из Пожарских. Скрывающийся изгой.

«Прости за слабость. За то, что не дождалась, поверила худшему, когда ты пропал после прорыва. Пути назад нет. Забудь меня. Построй свою жизнь вдали. Это последняя просьба твоей Лизы».

Подписи не было.

Только клякса, похожая на слезу, в самом низу листа.

Она не подписала. Не смогла.

Гулкая тишина окутала комнату.

Сергей опустился на стул.

Бумага смялась в его руке.

Он видел то, чего не мог видеть, потому что никогда не был на «большой земле»: каменные стены имения Минских под Псковом, лицо Андрея Макаровича, искажённое ненавистью. Лиза в заточении, у окна, умоляет не ехать.

Почему? Что скрывается за её ужасом?

Взгляд Пожарского, острый и требовательный, впился в Уварова.

Слуга стоял, прислонившись к стене у двери, избегая смотреть в глаза своему господину.

— Лев. Ты видел её? Говори. Всё. Каждую мелочь.

— Видал, барин. Как и докладывал в шифровке из Пскова… С трудом пробился. Сторожа у Минских — кремень. Удалось проникнуть только через кухню, и то только на второй неделе, подкупив мальчишку золотом.

Он запнулся.

— Барышня была одна. У окна. Вид… нездоровый. Бледная как полотно. Синяки под глазами огромные, будто не спала неделями. И…

— И что? — Всеволод рванулся вперёд, нависая над слугой как тень. — Говори, Лев! Не тяни!

— И платье на ней… свободное, барин. Мешковатое. Такое, какое носят… — Уваров опустил глаза, щёки его покраснели от смущения. — … когда ждут ребёнка. Чтобы скрыть.

Сергей замер.

Весь мир перевернулся.

— Беременна, — почти шёпотом произнёс молодой человек.

Вот он, ключ ко всему. Невысказанная катастрофа в её письме.

Не только позорная связь с Пожарским, но и внебрачный ребёнок — смертный приговор чести рода Минских.

Для Лизы — монастырь или изгнание.

Для ребёнка — клеймо.

Для него — ярость отца, способного на всё.