— Так не делают. Тварей убивают. А Василь вот… сказал, что их надо изучать. Может, и надо бы, да… не так. Ну да на ту сторону он выглядывать не любил. И там старался не высовываться. Всегда в стороночке, всегда за спинами. И артефактами обвесится со всех сторон, как баба побрякушками. Сперва брал, потом свои уж делать начал. Нет, хорошие. Много лучше стандартных. Но когда я попросил для гвардии, то…
— Отказал.
— Не то, чтобы. Заявил, что он, конечно, сделает, но ему понадобится ответная услуга. С родичами так не поступают.
То есть, папенька уже тогда был себе на уме.
— Потом на учёбу отправился…
Узоры брали своё начало от стен. Сперва это были просто линии, расчертившие стены на равные сегменты. Но дальше от линий отходили ещё линии, и те уже начинали извиваться.
— Честно, я даже обрадовался… ну его. Вечно смотрит свысока. И на меня, и на Алёшку… как-то обмолвился, что теней гонять — дело не хитрое. Тут только сила и нужна.
Ну да, а папенька у нас был ею обделён. Обидно, должно быть.
— Только видно было, что он Алёшке завидует. Может, сам того и не понимает, но завидует. Вечно пытался того выставить неучёным, неумным, особенно перед гостями…
Спускаясь, линии вились уже по полу, складывались в круг.
В круги.
Внешний, большой, почти касался стен, однако он гляделся каким-то рыхлым, будто даже не круг, а набросок его, но от него внутрь тянулись те же желобки, которые связывались более плотным узором.
— В Петербурге он и нашёл себе компанию под стать. Умники там… он всегда хотел туда вернуться, мальчик.
— У меня имя есть.
Я решился и шагнул в большой круг. Прислушался. Ничего. Сила, если и была тут, то давно развеялась. А тепло откуда? Или это сам камень?
— Я Аристарху говорил отпустить, что с такими лучше, когда они где вовне, но Аристарх упёртый. Чтоб от семьи отложить? Или без пригляду оставить?
— Что это за камень?
— Лунный мрамор. Так его называют. Мраморную крошку мешают с травами и силой, ну и вот… дарника выписывали. В дурные деньги стало.
Я думаю.
— Теперь вон потемнел, погорел, а так-то… обычно им бальные залы отделывают. Одно время модно было статуи ставить. Он и светится, если огнём напитать. Красиво очень. Ну а Василь решил, что ему тут надобно.
— Он теней здесь держал?
— Тварей. И держал, и… разделывал. Зачастую живых. То ещё дерьмо. А скажи, что так неможно, только смеётся в глаза. Смеялся.
— Значит, он хотел вернуться в Петербург?
— Всегда. Да, не рискнул уходить из семьи. Всё ж, говорю, он всегда был трусоват. Алёшка, случись такое, точно не стал бы маяться. А этот сделал вид, что подчинился. Только…
Тень поскуливает, там, внутри.
Ей неуютно.
— Потом уж вроде и успокоился. Письма писал. Там книжонки какие-то получал, свои отправлял… крепко известным сделался. Это очень самолюбие грело. На Алёшку и вовсе стал смотреть, как на прислугу. Только указывал, что ему надобно… то, это и ещё чего. А на кой? Нет, вы не поймёте, мозгов не хватит. Гений в семье один.
— Не любил брата?
Ответил Варфоломей не сразу.
— Не скажу, чтоб не любил. Любил… но… так вот… с подвывертом, понимаешь?
Как ни странно, понимаю.
С одной стороны зависть, к первому и более сильному, а с другой — самолюбие, которое нашёптывало, что он, мой папенька, умнее всех родичей вместе взятых. Гремучая смесь.
— И нет, он не метил в наследники, если хочешь знать, — Варфоломей опёрся на стену. — Может, сперва-то и хотелось, но потом понял, сколько со всем этим добром мороки. Его пробовали к делам рода привлекать. Даже вроде и привлёкся поначалу, а потом… как-то за обедом Алёшка сказал, что, мол, во главе рода б стать тому, кто умнее. А Василь ответил, дескать, ему только этих забот и не хватало для полного счастья. Что не интересно ему возиться со всякой ерундою.
Верить?
Сказать можно, что угодно, но… я верю. Знаю таких людей, которые одержимы, наукою там или искусством, или ещё какой хернёй. Главное, что эта херня забирала всё время и силы. И ни на что другое их просто не хватало.
— Насмотрелся? — Варфоломей отступил, позволив мне выйти из комнаты.
— А где… всё? Ладно, там… — я махнул на комнатушку, близость к которой нервировала тень. И это не смотря на запертую дверь. Вот… чего бы мой папенька там ни делал, было это недобрым.
Очень недобрым.
— А тут? Тут же… если лаборатория… ну… столы быть должны. Шкафы. Оборудование какое…
Мне случалось и в лабораториях бывать.
— Так, сгорело всё, — Варфоломей пожал плечами. — Выкинули. Я бы, честно, и флигель этот разобрал.
Ага, и фундамент кислотою полил бы. Чтоб наверняка.
— А что загорелось? Удалось установить?
— Нет.
Но источник был в лаборатории. Защита не позволила огню распространиться. Но она и не допустила бы пламя внутрь…
— Варфоломей? — Татьянин обеспокоенный голос сбил с мысли. — Варфоломей… вы тут?
— Тут, — откликнулся Варфоломей и от стены отлип, встряхнулся, явно с трудом натягивая маску. На меня глянул, спрашивая, скажу ли я. Не скажу.
Мы не враги.
Не друзья, потому что дружить с психопатами — так себе затея. А вот союзники — это да.
— Вы… что тут?
Танечка осторожно заглянула.
