Кто-то вечно в дерьмо вляпывается, а кто-то — в подвиги. И мысленно матюкнувшись, я ступил на белесый, подтопленный силой лёд. А с той стороны раздался сухой предупреждающий треск.
Ходить по льду опасно, Громов.
Камень проседает под моим весом. А ведь вес у меня сейчас птичий. Что это значит? Ничего хорошего. Идти недалече, но вот эти зеленые нити силы кажутся трещинами. Ступать боязно, но надо.
Ещё шаг.
И не спешить. Не бежать, как бы ни хотелось. И никаких резких движений.
Если оно треснет, то куда я провалюсь? В каменные глубины? Дед ни о чём таком не упоминал. Наоборот, сказал, что этот камень уцелеет, даже если всё имение разнести на куски. А он вот.
Снова шаг.
Сердце колотится. В ушах шумит уже не от шёпота, а от крови. Адреналинчик, чтоб вас… знакомое чувство. Голова того и гляди отключится, а допускать этого нельзя.
И шаг.
Идти всего ничего. Я уже вижу нож, кривой, несуразный. С виду вовсе уродливый. Он был этаким чёрным пятном на бело-зеленом покрывале. А лёд под ногами хрустит. Из трещин же наружу просачивается вода. Правда, какая-то она тёмная, тяжёлая и не спешит растекаться, скорее уж собирается наверху ртутными кругляшами.
Дурацкое вспомнилось.
Железные ломы в ртути не тонут. Значит, и меня выдержать должна.
В теории.
В практике носок пробивает тонкую корку и чёртовы шарики выкатываются, чтобы облепить ботинки. А я понимаю, что следующий шаг — это уже всё.
Так… не дотянусь.
Стоя.
А лёжа?
Я сдираю куртку, которую швыряю на камень. И медленно опускаюсь на неё. Нельзя идти? Будем ползти. Вес станет распределяться иначе, и глядишь, смогу… тут лёд тонкий, чуть прогибается, скрипит недовольно, но держит. От шариков пахнет лилиями и ещё болотною водой. Вот ощущение ровным счётом такое, будто я над трясиной, которую сверху чуть льдом прихватило. Ползу и, вытянув руку, хватаю клинок. И выдыхаю.
На мгновенье. Потому что понятнее не становится. Шарики уже расползаются по поверхности льда, а холод от него пробирает до костей.
Думай, Громов.
Думай!
Обернуться. Так, в ту сторону нельзя. Там, где я шёл, следы провалились, и на месте их образовались блестящие чёрные озерца воды. Трогать её руками и тем паче погружаться не тянет совершенно. Значит, поползём в другую сторону. Извиваясь, как змея, стараясь не вслушиваться в хруст.
И с надеждой, что сумею.
У меня даже почти получилось.
Я сунул клинок в зубы, стиснув твёрдую рукоять. Древние артефакты… нет бы… сокровищницу… сто запоров и сейфовая дверь… лабиринт, мать его, со смертельными ловушками.
А они в подвал.
Чтоб…
Замка приличного и то зажали.
Лёд перестал трещать. Он раскачивался подо мной, этакий гигантский водяной матрац. И я на нём барахтаюсь. Вода тут же, лужами и лужицами, она пробирается сквозь одежду, растекаясь по коже липким ледяным маслом. И холод подгоняет. А ещё кажется, что центр этой ледышки стал прогибаться.
Это ж не нормально…
Ненормально.
А если… если в этом и фишка? Что они научились делать не просто прорывы, а использовать для открытия их такие вот… как его назвать? Алтари? Печати? Проще ведь старую дверь отпереть, тем паче, что ею время от времени пользуются, нежели новую в скале рубить.
Вот они и…
Рука коснулась камня. Нормального такого гранита, почти родного даже.
Так… встаём. И тень. Где тень? Дед? Тимоха? Хоть кто-нибудь?
Я выплюнул клинок, кое-как обтёр о штаны. Извини, если заслюнявил. Рефлекс. Теперь надо куда-то… куда? Штаны без карманов. Да и не влезет. А вот если за пояс заткнуть. Идейка не самая здравая, но руки мне нужны свободными. Глядишь, и не убьюсь.
До выхода добрался, так, по краюшку. Лампу взял многострадальную, от которой уже толку немного, потому как зелень вон сияет потусторонним светом.
Теперь отдышаться, подняться и найти кого, кто объяснит…
Додумать мне не позволили.
Протяжно заныли петли, а следом раздался грохот.
— Чтоб…
Это не был голос деда.
Или Тимохи.
Гости, значит.
А я тут. Встречаю. Хлеба и соли не захватил, но… есть лампа.
— Не спеши, — этот голос незнаком, но я заранее ненавижу того, кому он принадлежит. Его не должно быть здесь. Просто не должно. — И фонарь убери, от него не будет толку.
Я прижимаюсь к стене.
