— Потому что, если его не украли, а сделали, то тот, кто сделал, не будет до конца уверен в возможностях. Любое оружие испытывают. Пистолеты отстреливают, пушки, дирижабли там… и артефакты, уверен, тоже.
— Да, — Михаил кивнул. — Испытания проводят.
— Вот! И главное, Воротынцев им был не особо и надобен, как я понял. Если б что пошло не так, то его гибель не особо и опечалила. А получилось бы — вот и хорошо. Нашлось бы кому описать эффекты и всё такое.
Таньку перекосило.
Ну да. Это даже не обидно, это хуже, чем обидно. Одно дело, когда на тебя изводят древний артефакт, добытый тяжким, пусть и не совсем честным трудом. Это значит, что в тебе видят достойного врага. И совсем другое, когда просто подходящую мышь лабораторную.
— Мы его найдём, — я дотягиваюсь до сестры. — Танюш, отец это наш… или не он… может, ученика нашёл какого талантливого… или наоборот.
— Наоборот?
— Знаешь, это пока как замок на ветру строить, — мысль была странной, довольно неожиданной, но вполне пока в теорию вписывалась. А ещё объясняла один момент. — Но если допустить, что он не сам был такой гениальный? Что у него имелся учитель?
Тот, кто подтолкнул в нужном направлении.
Подсказал.
Поддержал.
А потом, помогая же, пустил в расход всё семейство Громовых? И вот этого поворота папенька уже не ожидал, потому и ушёл в несознанку? Ещё одна теория. И привлекательная, а потому опасная своей привлекательностью. Поэтому отодвигаю её куда подальше и говорю вслух то, что должен сказать:
— Мы разберемся. Обещаю.
К Козюкам мы вышли уже под вечер.
Я видел и крыши, и дымы, что ввинчивались в рыхлое небо, которое сегодня расщедрилось на снег. Но оно и к лучшему, потому как белая труха прикроет не только щетину сухой травы, но и следы. Мы выбрались на дорогу и она, окаменевшая, расшитая по краям черными ледяными лентами, показалась мне самой замечательною дорогой. С одной стороны она скатывалась в поле, такое вот вогнутое, что зеркало. С другой поднималась горбом, выпуская реденькую лесную поросль.
В лес Еремей и повёл.
Останавливаться приходилось довольно часто. Даже не в Татьяне дело. Она как раз-то шла, упрямо наклонив голову, прижав подбородок к шее, почти спрятавшись в огромной куртке и не произнося ни слова. А вот Тимоха уставал быстро. И если там, на болотах, он как-то ещё держался, то постепенно вернулись и хромота, и боль, от которой Тимоха громко и жалобно хныкал.
— Телегу надо, — вздохнул Еремей. Он и сам-то шёл, если не на одном упрямстве, то почти. — И лучше бы с мужиком, чтоб при бумагах…
Значит, украсть не выйдет.
Деньги есть, но показываться здесь не хотелось. Да и не понять, что там, в Козюках этих, творится.
— Я могу сходить… — Мишка выглядел бодро.
Ну, относительно остальных.
— Не. У тебя и говор не тот, и рожа приметная. Идём, Савка. Зверьё своё пустишь, а вы пока пристройтесь где, чтоб… в стороночке.
Спускались неспешно. Еремей долго щурился, всматривался в сумерки, явно тоже не слишком радый этаким переменам в планах. Призрак и Тьма растворились в лиловой взвеси, в которой всё-то вокруг размывалось, делаясь будто бы ненастоящим. И снегу прибавило.
От жилья тянуло дымом. А ещё опасностью. И Призрак первым уловил её. Остановился, принюхиваясь. Люди? Да, люди. Огонь. Открытый. Костры? Зачем в деревне костры жечь?
Запахи.
Порох?
Скот.
Железо. И такой вот, характерный бензиновый смрад.
— Военные, — я сделал вывод до того, как первый человек в форме попался на глаза. — Какие — не знаю. Но много. Машины. И люди. Может, машину угнать?
— Ага. А потом играть в догонялки? — хмыкнул Еремей. — Не свезло.
Пришлось возвращаться.
Чтоб… тут даже дома нет.
