Я бы вот с менталистом связываться не стал. Исключительно из соображений здравого смысла и личной безопасности. И даже если бы дар от него защищал, потому что меня-то защитит, но вокруг меня людей полно, и как знать, чего человек, способный пробраться в чужие мозги, в этих самых мозгах понаворотит? То-то и оно.
— И чего дед?
— А дед сказал, что возможности менталистов сильно преувеличены. Что будь всё так, как о том говорят слухи, их бы всех убивали, если не в колыбели, то всяко как только дар проснётся. Что на самом деле большей частью они могут чуять людей. Настроение… — она остановилась у окна. — Или вот отношение к чему-либо или к кому-либо. Понимать, говорит человек правду. Могут подтолкнуть память. Или вот помочь, скажем, в учёбе…
Прям начинаешь надеяться на встречу.
— Сделать так, чтобы ученик стал внимателен. И запоминал всё с первого раза… но даже сильный не способен вложить знание в чужую голову. И да, вытащить из неё мысли. Вот сделать так, что кто-то проникнется и сам выдаст свои секреты — это могут. А прям из головы — нет. Ещё могут страх навести. Или, напротив, успокоить.
— То есть всё-таки больше эмоции?
— Да. Получается, что так.
А дед про менталистов, похоже, знал побольше некоторых.
— А закладки эти? Ну, которые в мозгах? — я постучал пальцем по башке. — Это ж не просто так?
— Не просто, — согласилась Татьяна. — Он про них тоже спросил. Тимоха.
И стекло отразило печальную улыбку.
Ничего.
Справимся. Я бы хотел сказать это, да она и сама всё знала.
— Он сказал, что это — не совсем про менталистов. Что это скорее к клятвам относится, которые на дар завязаны или вот на кровь, если дара нет. Что с кровью сложнее, тут надобно умение, ну само собой, чтобы человек своей волей клятву давал, силком если, то не получится. А вот менталист способен силой закладку поставить, но только если его воля будет крепче воли того, кому закладку ставят. Да и разум человека сразу эту закладку начнёт рушить. Так что, думаю, дело не совсем в менталисте.
Татьяна ненадолго задумалась.
Вздохнула.
И произнесла:
— А ещё добавил, что менталисты в силу своего дара хорошо чувствуют людей. Именно поэтому и избегают их. И что салоны и светский раут — последнее место, куда менталист пойдёт по доброй воле.
Прав ли он?
Не знаю.
— Кстати… если так-то… Горынин очень редко появляется при дворе. Думаешь, он…
— Думаю, что не обязательно быть менталистом, чтобы не любить людей.
Я вот к примеру не менталист, но тоже их не особо жалую. А приёмы, помнится, ещё тот цирк в окружении приличий. Ну их…
— Сав… как думаешь, Николя… он…
— Думаю, что интересы у него с Одоецкой общие найдутся. И темы для бесед. Но тут… Тань, честно. Поговори, если ревнуешь.
— Я не…
— Ревнуешь! — я не удержался и показал ей язык. Дурь же. Но будем считать, что тело этой дури требует. Всё-таки надо и ему свободы.
Иногда.
— Так вот, если он переключится на Одоецкую, то и хрен с ним.
— Что?
— Ну сама подумай. На кой тебе муж, который сегодня с тобой, завтра с другой, а после завтра ещё с кем. Несерьёзно это.
Татьяна фыркнула, кажется, не особо согласная.
— Но опять же, интересы — это одно, а личная симпатия… ну… совсем личная, которая уже не дружеская… — чтоб, вот не умею я на такие темы разговаривать. — Это другое. Так что тут или поговорить, или запастись терпением и ждать, когда оно само как-то решится.
— Что-то мне оба варианта как-то… не особо.
— Ну, есть ещё один. Можешь вцепиться в косы Одоецкой и сказать, чтоб не смела заглядываться на твоего Николя.
Татьяна вспыхнула и рот приоткрыла. Она даже с ответом не сразу нашлась.
— Ты… ты что такое… это же… я же не какая-нибудь купчиха!
— Вот! Тогда или говори, или молчи и улыбайся.
— Почему мне тебя стукнуть хочется?
— Это не меня. Это Николя, но ты переносишь свои желания на мою слабую беззащитную особу… — я рухнул на кровать, а потом сел. — Слушай, а давай мы их обоих привлечём? Ну, к этому, умирающему? Два целителя, ты и я. Тогда и дозу увеличить можно, а то с вашей он и ни туда, и ни сюда. В смысле и не помирает, и не здоровеет. Вот и подтолкнём. А ты заодно глянешь, что у них там, профессиональное или личное…
— Савелий!
— Что?
— Ты предлагаешь ставить опыты над человеком, чтобы я могла разобраться в отношениях…
— Ну… — я пожал плечами. — Человеку вряд ли можно сделать хуже. А ты вот успокоишься. Или нет.
[1] Великая ложь нашего времени, К. Победоносцев, сборник 1896 г.
Глава 31
