Красавица Энн не была храброй от природы. Но она была честной — честной настолько, что решилась бесстрашно выступить против мужа-мошенника…Но — даже ОЧЕНЬ храброй молодой леди не выиграть схватки с отпетым негодяем, если за спиной ее не будет стоять НАСТОЯЩИЙ МУЖЧИНА, защитник, не знающий ни страха, ни сомнений. Такой, как отчаянный Уэбб Маккуиллан, не просто страстно полюбивший Энн, но готовый ради счастья любимой рискнуть собственной жизнью…
Сахарная Энн сидела на сундуке в пустой передней; в одной руке она держала бутылочку с настойкой опия, в другой — бутылку бренди, пытаясь решить, какой выход ей избрать из нынешнего положения — забыться навсегда или на время.
Она не думала о письме, которое пришло недавно: знакомых в Новом Орлеане у нее не было, да и почерк на конверте оставил ее совершенно равнодушной. К тому же у нее полно других забот и переживаний, куда более важных, чем какое-то письмо.
Она знала, что возле дома ее караулит остроносый мужчина из агентства Пинкертона. Ну почему бы этим детективам не поверить ей? Не важно, что они нашли какой-то глупый документ в офисе Эдварда; она на самом деле не имела никакого понятия, где он сейчас. Абсолютно никакого.
Чей-то голос с заднего двора позвал ее.
— Здесь я, — ответила она, вставая и направляясь на зов.
Беатрис Ралстон, ее соседка и самая близкая подруга во всем Чикаго, вошла в переднюю.
— О, Энн, я только что вернулась из Коннектикута. Все забрали? Все вынесли?
— Все: дом, мебель, ну то, что не украл Эдвард. Мне остались несколько сундуков с одеждой и кое-какие личные подарки. — С рыданиями молодая женщина упала в объятия подруги. — О Беа, никогда в жизни я никому не радовалась так, как тебе сейчас. Милостивый Боже, я совершенно потеряна, одинока и просто не знаю, куда мне обратиться. Я превратилась в парию для друзей. Кажется, нет ни единой души, которая не считала бы меня сообщницей Эдварда, участницей его махинаций с акциями железной дороги. Они думают, что из-за меня потеряли свои деньги.
Сахарная Энн ожидала слов успокоения от подруги, но Беатрис, вместо того чтобы утешить ее, высвободилась из объятий.
— Я уверена, ты найдешь выход. Ты всегда отличалась находчивостью. Даже в школе-интернате ты выкручивалась из любой ситуации без всякой посторонней помощи. Разве у тебя нет родственников в Техасе или еще где-нибудь?
Прохладный тон Беатрис удивил Сахарную Энн.
— У меня есть двоюродная сестра в Галвестоне, но я ничего не слышала о ней уже много лет… Может быть, сейчас ее даже нет в живых. Я надеялась, что, возможно, ты…
— Боюсь, ты ожидаешь от меня чересчур многого. Уже тем, что сейчас прокралась к тебе, я бросила вызов Роберту. Ты не можешь ждать от меня помощи. Он запрещает мне иметь с тобой дело и даже разговаривать.
Сахарная Энн ошеломленно смотрела во все глаза на ту, которую считала своей истинной подругой.
— Запрещает?
Щеки Беатрис заалели, она отвела глаза.
— Надеюсь, Роберт не думает, что я участвовала в махинациях Эдварда?
Беатрис не ответила, и Сахарная Энн почувствовала, как сердце ее оборвалось.
— Или ты считаешь, что я обманула своих собственных друзей, обворовала вкладчиков?
— Что чувствуем мы с Робертом, не важно, не в этом дело. Роберт — президент банка, и он заявляет, что наша репутация должна быть безупречной. Очень многие люди полагают, что ты заодно с Эдвардом; по мнению Роберта, агентство Пинкертона подозревает…
— Роберт говорит! Роберт считает! А ты-то сама что думаешь?
Чем дольше Беатрис молчала, тем больше ярость охватывала Сахарную Энн.
— Разве ты не помнишь, что я была в бреду, лежала в постели с ужасной лихорадкой, а Эдвард, жалкий негодяй, за которого я, идиотка, вышла замуж, не только украл все мое наследство, но и очистил сейф, забрал шкатулку с драгоценностями, мои меха, картины, серебро — все, что только смог унести, и уехал среди ночи со своей любовницей? Чего он не забрал тогда, то теперь унесли кредиторы. У меня нет ничего, но я не виновата ни в чем, если только в том, что я самая большая дура из всех дур на свете.
Беатрис старательно изучала свои пальцы.
— Прости, — прошептала она, потом повернулась и исчезла из дома через задний вход, как и вошла.
Сахарная Энн внезапно поняла, что ее последняя надежда испарилась. Она цеплялась за соломинку, надеясь на возвращение Беатрис, в полной уверенности, что та поможет ей в столь тяжелые времена. Теперь она осознавала всю безнадежность своего положения и то, как относится к ней подруга сейчас, в момент, когда новость о растрате Эдварда дошла до нее из Чикаго. Беатрис уезжала из города в Коннектикут ухаживать за тяжелобольной матерью. Энн готова была поставить на последнюю пару шелковых чулок, что у матушки Беа не было ничего серьезнее насморка.
— Ты — жалкая трусиха! — вопила она вслед Беатрис. — Ты стыдишься, что была моей подругой!
Возбужденная собственным гневом, Сахарная Энн вернулась обратно в комнату, где на сундуке стояли бутылки с опием и бренди.
— Черт побери! — не унималась она. — Будь проклято твое коварное сердце, Эдвард Аллен Херндон! — Схватив бутылку бренди, она швырнула ее в стену. Бутылка разбилась вдребезги; жидкость выплеснулась и стала медленно стекать по обоям. — Черт бы побрал и тебя, дедушка Джейкоб, за то, что ты заставил меня выйти замуж за обманщика, вора и жалкого ублюдка! — Бутылка с настойкой опия отправилась следом. — И будь проклято все мое семейство за то, что умерло и оставило меня одну! Проклятие! Проклятие! Проклятие!
