Пройдя таможенный досмотр и получив свой багаж, канзасцы сразу оказались в окружении возбужденной толпы. Со всех сторон микрофоны, лампы видеокамер, щелчки затворов фотоаппаратов, кто-то дергает за одежду… Говорили все одновременно, и понять, что они говорят, было невозможно.
Внезапно над толпой поднялась табличка с надписью «Sendlerova Girls» (Девочки Сендлер –
Меган помахала человеку с табличкой:
– Девочки Ирены Сендлер – это мы!
Перед ними возник оператор, а протиснувшийся вслед за ним через толпу репортер сунул в руки Лиз букет цветов и подставил прямо под нос микрофон.
– Как вы ощущаете себя, – спросил он, – в роли человека, открывшего миру историю польской героини?
На девушек обрушилась лавина вопросов на самых разных вариациях и мутациях английского языка. Меган обернулась и встретилась взглядом с Мистером К.:
– И что теперь?!.
Он пожал плечами:
– Держаться поближе друг к другу и отвечать на вопросы!
Потом нарисовал указательным пальцем гигантскую улыбку у себя на лице:
– И улыбаться!
Девочки не смогли удержаться рядом, и каждая давала интервью отдельно. Их внимание попыталась привлечь женщина с надписью «Wall Street Journal»[112] на бейджике:
– Снаружи вас ждут лимузины! Пожалуйста, следуйте за мной.
Ее перебил темноволосый молодой человек:
– Пожалуйста, послушайте меня, я – Адам, а это моя сестра Мария. Нас прислала наша мама Зофья.
Через толпу с трудом прорвались две женщины средних лет. Та, что пониже ростом, показала на Адама с Марией и, тяжело дыша, сказала на безупречном английском:
– Эти двое – с нами.
Она протянула девушкам руку.
– Рената Зайдман из Монреаля. Мы с вами переписывались. А это моя подруга Эльжбета Фицовская. Она по-английски не говорит. Пошли. Машины уже ждут.
Эльжбета улыбнулась, а потом со слезами на глазах обняла каждую из девочек, будто давно и близко их знала. Она вручила Мистеру К. конверт.
– Новое расписание мероприятий, – объяснила Рената. – От Ирены.
Молодая корреспондентка из «Wall Street Journal» вмешалась в разговор и еще раз повторила, что лимузины ждут. После короткой перепалки на польском журналистка, презрительно фыркнув, отвернулась, и Адам с Марией повели компанию к четырем крошечным польским «фиатам», припаркованным у терминала. Фотографы снова защелкали камерами, а оператор стал снимать, как они запихивают багаж и театральные кофры.
Лиз повернулась к Мистеру К. и опасливо спросила:
– Как-то это все страшновато. Но у нас ведь все нормально, да?
– У нас все нормально, Лиз, – кивнул в ответ он.
В отеле «Ибис» Мистеру К. передали целую стопку сообщений и записок. Самая срочная пришла от посла Кристофера Хилла: состоится ли 25 мая запланированная встреча с Иреной Сендлер? Остальные записки в большинстве своем были просьбами дать интервью новостным агентствам, радио– и телестанциям.
Оказавшись в номере, девочки наконец перевели дух.
– Сабрина, скажи, ты тоже нервничаешь? – спросила Лиз.
– Ага… То есть я хочу сказать, все это какое-то безумие. Как мы вообще сюда попали? Все же рано или поздно поймут, что мы и сами не знаем, что делаем.
Меган разбудил телефонный звонок. Еле разлепив глаза, она нащупала трубку и бросила взгляд на часы – 6.45.
Ее поприветствовал энергичный мужской голос:
– Доброе утро. Я с польского телевидения. Не сыграете ли вы фрагмент своей пьесы? Совсем маленький! Мы бы сняли вас на фоне памятника Героям гетто.
Меган села на кровати и убрала с лица спутавшиеся за ночь волосы.
– Не могли бы вы… не могли бы вы подождать минутку? Лиз! Лиз! Просыпайся. Какой-то мужик с польского телевидения хочет, чтобы мы сыграли сцену из спектакля.
Лиз спряталась под одеяло.
– Я сплю, – пробормотала она.
Меган снова взяла трубку.
– А вы не могли бы позвонить нашему учителю? Он живет в номере 534. Пять… три… четыре.
Через несколько минут им позвонил Мистер К.
– Меган, нам надо это сделать… сейчас. Сцену с пани Рознер, – сказал он. – Пять минут на сборы.
Прошло несколько минут, и он постучал в их дверь.
– Вы готовы? Они ждут внизу. Торопитесь!
В десять утра вся группа должна была быть на встрече Польской Ассоциации Детей Холокоста в синагоге Ножиков. В лучшем случае это неожиданное предложение позволит им встряхнуться и собраться… оправиться от смены часовых зон и долгого перелета. В худшем – будет испорчен весь день. У портье отвисла челюсть, когда он увидел в фойе Меган в образе пани Рознер – девушку с грязным, изможденным лицом в поношенном, драном платье 1940-х годов, грязном крестьянском платке и потрескавшихся бабушкиных лаковых туфлях с квадратными каблуками. Несмотря на ранний час и усталость после перелета, она прошла мимо них гордой, энергичной походкой. Следом за ней плелась полусонная, наряженная в белую форму сестры милосердия Лиз, которую никак нельзя было назвать ранней пташкой. Сабрина пошла с ними, хотя в этой сцене не участвовала. Нет, она не расстроилась, что ей не придется сейчас играть свою роль.
– Это лучшая сцена в спектакле, – сказала она. – Ни пуха вам!
