Храброе сердце Ирены Сендлер полностью

Заказов на спектакли стало так много, что исполнить их все физически не хватало времени. Кроме того, впереди маячили выпускные экзамены, и девушкам приходилось отклонять многие из приглашений. В январе 2001-го Мистеру К. позвонил заместитель директора Уэстбриджской средней школы из Канзас-Сити Барт Альтенбернд и стал умолять сыграть спектакль для учеников восьмых классов. С Бартом Мистера К. связывала давняя дружба, и он не мог ему отказать. Это представление было не лучше и не хуже прочих, но среди зрителей оказался один необычный человек – Джон Шукарт. Успешный бизнесмен, он взял длительный отпуск в своей компании, чтобы добровольно поработать учителем в школе и «вернуть долги родному городу». Джона тронула история Ирены Сендлер и спектакль вообще, и вечером он пригласил девушек, их родителей и Мистера К. на ужин в шикарный китайский ресторан.

Когда они уселись вокруг огромного стола, Шукарт спросил:

– А где еще вы бы хотели выступить со своей постановкой?

– В Польше! – мгновенно среагировала Меган. —

Мы уже начали собирать деньги на поездку… продаем на спектаклях конфеты. Вроде даже получается.

Шукарт приподнял бровь:

– И сколько уже удалось собрать?

Меган покраснела:

– Ну, мы только начали. Где-то 81 доллар.

– Ей уже 90, – сказал Шукарт. – Вы говорите, что она нездорова. Времени нельзя терять ни минуты. Ехать нужно немедленно. Я попробую что-нибудь придумать.

Спустя пару дней он позвонил:

– Я нашел деньги. Вы едете в Польшу.

В мае 2001 девушки отправились в Польшу в сопровождении Дебры Стюарт (Дебра неплохо себя чувствовала и даже снова отрастила свои густые и кудрявые волосы), дедушки Билла и бабушки Филлис. Дорогу они и супруга Мистера К. Карен оплатили самостоятельно. В начале марта девочки сообщили Ирене о возможности увидеться в Польше.

В ответ от Ирены пришло семистраничное послание, начинавшееся, как обычно, словами «дорогие мои, близкие моему сердцу девочки». Их переписка, призналась она, стала для нее самым лучшим лекарством, и теперь она не чувствует такой «душевной депрессии», как раньше. Она написала о своих соратниках, таких же социальных работниках, как и она, о своих связных внутри и снаружи гетто, «в основном, это были девочки примерно вашего возраста», подробно описала способы спасения детей. Но в письме опять не было ни слова о том, как ей удалось выбраться из тюрьмы Павяк.

Лиз немного обеспокоил один фрагмент:

– Как вы думаете, – спросила Лиз, – почему она предупреждает нас не делать того, что делала сама? Она говорит с нами, как всегда говорят матери или что-то типа того.

– Ага, – сказала Меган. – Это типа как «делай, как я говорю, а не как делаю», только тут все как-то наоборот по сравнению с тем, как обычно бывает.

– А если б наши школьные ублюдки сказали, что убьют нас, если мы не прекратим играть «Жизнь в банке»? – сказала Сабрина. – Когда страшно, начинаешь вести себя не так, как думала… или не так, как считаешь правильным.

Меган закрыла свой рюкзак и сказала:

– Могу поспорить, что именно с этого все и началось в Германии и в Польше… с простых обзывательств и оскорблений. Конечно, трудно понять, в какой момент нужно дать грубияну отпор. Но Ирена просто не хочет, чтобы мы шли на такой же риск, как она. Лиз права… она хочет защитить нас, как настоящая мать.

Меган была уже в дверях, но вдруг остановилась и повернулась к подругам:

– Она говорит, что действовала по велению сердца. Но ведь защищать детей… ну, я хочу сказать, разве не в этом веление любого человеческого сердца?