Фургон польского ТВ пробрался через утренние пробки и резко затормозил, погрузив пассажиров во внезапную скорбную тишину, окружающую памятник Героям гетто – 10-метровый гранитный блок, похожий на гигантское надгробие.
– Мы находимся в гетто, – сказал им продюсер передачи. – Милая улица, где находился штаб еврейского сопротивления, в квартале отсюда.
Меган выбралась из фургона, но попала не в Варшавское гетто, а в утреннюю прохладу небольшого городского парка, в тишину и спокойствие зеленых полей и живых изгородей.
Меган подумалось, что где-то под ногами у нее лежат человеческие кости и наверняка вокруг витают души погибших.
Тем не менее это был обычный парк, каких много в любом городе, все вокруг было слишком обыденно, слишком спокойно. Невозможно было даже представить, что именно здесь происходили все те неописуемые ужасы, о которых она теперь так много знала… Было еще достаточно рано, и семь рвущихся из гранита героев гетто отбрасывали длинные тени в лучах восходящего за монументом солнца. По еврейской традиции люди приносили к подножию монумента камушки. Телевизионщики поставили свет, проложили кабели и достали камеры.
Переводчик показал на памятник:
– Эти большие гранитные блоки, из которых сделан монумент… они из Швеции. Как ни парадоксально, изначально они были заказаны личным скульптором Гитлера Арно Брекером для постройки памятника Гитлеру в Берлине.
Он взглянул на часы и что-то спросил у режиссера.
– Они скоро будут готовы, а я пока расскажу об этом месте. Монумент был построен в 1948-м, в год моего рождения. «Добро» на это дал сам Сталин, известный юдофоб. Родители рассказывали мне, что, когда начали строить памятник, здесь почти до горизонта были развалины. Только представьте себе, – он обвел рукой окрестности, – не было вообще ничего, только этот памятник… как надгробный камень. Никто не мог понять, почему коммунисты построили всего один монумент, напоминающий о войне, и почему именно этот.
– Скажите, – перебила его Лиз, – почему никто в Польше не знает об Ирене Сендлер?
– Может, немногие знают именно об Ирене Сендлер, но почти каждый поляк знает людей, которые делали то же, что и она. Думаю, проблема в том, что у нас, поляков, притупились чувства. Мы знаем даты и исторические факты. Но некоторые из нас говорят, что не хотят, чтобы их тыкали носом в эту выгребную яму… прошлое осталось в прошлом, и надо двигаться вперед. При коммунистах нужно было вести себя очень осторожно. В те времена было два главных правила: не говори дурного о Советском Союзе и не говори хорошего о польских партизанах и восстании 1944 года. Любому поляку было известно, что русские предали польских борцов с фашизмом. Красная армия стояла за Вислой и не шла в наступление, пока немцы не убили больше 200 000 мужчин, женщин и детей и не оставили камня на камне от Варшавы. Потом Сталин переписал историю, и все стали воспевать освобождение Польши Красной армией и Советским Союзом. А польские партизаны, наши герои, превратились в преступников. Лет десять назад я бы угодил в тюрьму за то, что вам все это рассказал. И Сталину удалось перекроить человеческую память. Этот мемориал… как это называется… это метафора. Когда его возвели, здесь ничего, кроме него, не было. Его было просто невозможно не заметить. А теперь – посмотрите, – он снова показал рукой на окружающие их городские кварталы, – русские построили вокруг этого памятника «новую» Варшаву, и совсем скоро этот монумент перестал быть надгробием в мертвом городе и превратился в еще одну каменную коробку в городе, сплошь состоящем из каменных коробок.
– Я все-таки не понимаю, – сказала Меган, – если это единственный памятник партизанам и Сопротивлению, то почему коммунисты выбрали именно восстание евреев? Зачем тогда вообще было ставить памятник?
– Сталин одобрил постройку монумента сразу после войны… Это был этакий циничный подарок нам, полякам, видевшим в этом еще одно предательство русских…
Он поддерживал антисемитские настроения. Каждый год, несмотря на официальную антисемитскую политику, коммунисты проводили здесь мероприятия. Но, по иронии судьбы, теперь этот памятник стал символом сопротивления. Именно здесь в 1983 году Солидарность начала проводить митинги и возрождать дух восстания в гетто.
Мистер К., прищурившись, посмотрел на темный силуэт монумента:
– Я думаю, наш приезд разбередит много старых ран. Мне хотелось бы верить, что это будет не так.
– Конечно, так будет, – спокойно ответил переводчик, – но ведь это еще и знак надежды… что Польша меняется. При коммунистах вас бы вообще сюда не пустили[113].
Он показал через зеленый газон в сторону памятника.
– Видите, везде разбросаны маленькие черные камушки? Это символические надгробия. Это кладбище. Здесь погибло очень много людей.
