– Я хочу рассказать вам, как я принимал ванну, – начал он. – Большего счастья я потом не испытывал. Ирена спасла меня, когда мне было четыре года… Я помню, как в одну холодную ночь в 1942 году шел по варшавской канализации… Девушка, совсем еще подросток, все время держала меня за руку. Стоило ей отпустить мою руку, я начинал плакать, а плакать нельзя – любой звук разносился очень далеко. Я вымок до нитки и трясся от холода… А потом мы пришли к Ирене. Со мной было еще трое детей, но я был младше всех. Ирена поставила нас всех в ванну и стала мыть теплой водой. Вот этот момент я помню во всех мелочах. Это было счастье… словно я родился заново и оказался в мире, где нет ничего, кроме любви.
– А мама? – спросила Лиз.
– Тогда я этого еще не знал, но ее тоже удалось спасти, и много позже мы нашли друг друга.
Лиз вспомнила путь своего спасения. После побега матери социальные работники отвезли ее в здание суда, где все вокруг были заняты своими делами. И ей оставалось только покрепче прижимать к себе любимую куклу… Может быть, на ее пути было много теплых ванн, но, в отличие от Петра, она ни одной из них не запомнила…
Петр посмотрел на Лиз:
– Девушка, вам плохо?
Лиз встрепенулась и тряхнула головой:
– Нет. Все нормально… А… как вы жили до войны?
– Ну, я был совсем маленький… Знаю только, что мой отец, Йозеф Жисман, был знаком с Иреной с 30-х годов… А вот эпизод из послевоенных времен. Весной 1968 года наш «вождь», Владислав Гомулка, мерзавец, каких мало, выступил с печально известной антиеврейской речью. И я пришел к Ирене, и она мне сказала: «Петр, я сохранила связи с теми, кто помогал мне во время войны, и если ситуация ухудшится, мы готовы начать действовать снова. И ты, и все твои родные можете на нас рассчитывать». Вот такая она, Ирена.
Потом Лиз попросил с ним сфотографироваться щуплый мужчина.
– Мне было лет шесть или семь, когда мои родители прятали трех евреев, – сказал он. – Мы жили в деревне под Варшавой. В конюшне вырыли яму и накрыли соломой. Мне не было по-настоящему страшно, потому что я был слишком мал… А эти люди боялись очень… все время. Они жили у нас в сарае больше года, до конца войны. Они сидели в яме почти без движения, и когда все закончилось и им можно было выйти, они просто не могли стоять. Не знаю, откуда они взялись и куда потом делись, но до сих пор думаю о них каждый день. Я, конечно, не спаситель – спасали их мои родители. Они так и не объяснили мне, почему и зачем. Об этом просто было не принято говорить. Но я здесь… чтобы рассказать вам эту свою историю.
Ближе к полудню девочкам устроили экскурсию по синагоге Ножиков[116], а потом им предложили отведать бесплатный обед, которым кормят неимущих стариков. В меню в тот день был капустный суп, салат из тертой свеклы и перловая каша с куриными котлетами. Поначалу тихие и стеснительные старики постепенно включились в оживленную беседу с девочками. Зофья Жакс с солнечной улыбкой завершила программу встречи:
– Я уже и не помню, когда у нас царило такое оживление. Ваш визит воодушевил нас всех. Иногда год идет за годом, и кажется, что никому нет дела до того, что нам всем пришлось пережить, но потом вдруг появляются люди вроде вас, которым не все равно. Для нас это словно благословение свыше.
Вернувшись в гостиницу, девочки решили привести в порядок записи в своих дневниках. Сабрина повесила на дверь номера табличку «Не беспокоить».
Меган вздохнула:
– Все истории такие печальные. Через какое-то время я уже не могла больше ничего записывать, просто слушала. А теперь ужасно виню себя за это… а вдруг все эти истории окажутся забыты только потому, что я их не записала.
– Так странно, – отозвалась Лиз. – Два человека попросили, чтобы я не делилась их историями с прессой… просто не хотели, чтобы о них кто-нибудь знал. Они не сказали, почему…
– Но как им всем очень хотелось выговориться! – сказала Меган. – Один старик мне рассказал, как на его глазах расстреливали его родителей. И я подумала, ведь он видел этот кошмар вот этими самыми добрыми глазами, в которые я сейчас смотрю… Эти глаза… даже не знаю, как сказать… не дают мне покоя.
Сабрина подняла голову от своего дневника:
– Одна журналистка сказала, что воспоминания – это все, что остается жить после человека. Она специально говорила очень медленно, чтобы я успевала записывать. И проверяла, чтобы я не наделала ошибок в именах и названиях. – Сабрина полистала свою тетрадку. —
Она сказала, что ее спасла Ирена… ей было 6 лет, когда Ирена вывела ее из гетто и передала в детский дом в монастыре городка… она сказала мне по буквам… Турковице.
Ирена дала ей свидетельство о рождении с именем умершей польской девочки ее возраста…
Сабрина помолчала, а потом вдруг заметила:
