И вечно врёт. То говорит, что из Москвы, то он саратовский. А может быть, он и не Простынев вовсе? То у него мать – вдова, то он у тётки жил. Так его и звали: тёткин сын.
Выпил он на грош, а орёт на весь кабак: в цирк да в цирк! А по нему, шельме, видно, что это он неспроста. И всё около Заторского пляшет, за рукав тянет: ничего, мол, стоить не будет, так пустят, без денег, у него там знакомые. И крестится и ругается – это всё у него вместе.
Пошли мы – так он надоел. Знали, что врал. Так и оказалось: заплатили. С разговором, правда, а всё-таки заплатили. Сели.
Смотрим представленье. Ну, как обыкновенно: лошади, клоуны. Наверху человек двоих на зубах держал. Заторский посмотрел.
– Ну, – говорит, – ежели этот кусит… – И головой только помотал.
Под конец музыка остановилась, выходит человек в вязаной фуфайке, и с ним кенгуру. В рост человека зверь, серой масти. На задних ногах, как на лыжах, стоит; передние лапки короткие, как ручки. И на всех четырёх лапах у него рукавицы шарами и крепко к лапам примотаны ремешками.
У этого, что её вывел, такие же шары на руках. Вышел распорядитель на середину и говорит:
– Сейчас почтеннейшей публике австралийский зверь кенгура покажет упражнение в боксе. Редкий случай искусства.
И вот этот человек в вязанке давай наступать на свою кенгуру с кулаками.
Она живо заработала ручками – трах-трах! – лап не видно. Хозяин отбивается, но, видать, она его не очень-то садит – учёная.
Всем смешно, все хлопают. Тут снова музыка ударила, и кенгура перестала драться.
Опять выходит распорядитель, поднял руку: музыка остановилась.
– Вот, – говорит, – публика убедилась наглядно, как работает австралийский зверь кенгура! Желающие испытать свои силы могут выступить в бой без перчаток. Кенгура работает в перчатках. Если кто победит зверя, получает немедленно тут же сто рублей деньгами.
Весь цирк молчит – слышно, как фонари жужжат. Вдруг слышу:
– Есть желающий! Здесь!
Гляжу – это Простынев орёт. Подплясывает, тянет Заторского за рукав. Заторский застыдился, покраснел, отмахивается. Весь цирк на него пялится, орут все:
– На арену! Га! А!
Такой содом поднялся. Заторский в ноги глядит, а Простынев, «тёткин сын», вскочил на сиденье, на Заторского руками тычет: «Вот! Вот!» – да вдруг как сорвёт с него фуражку и швырнул на арену. Заторский вскочил – в проход, вниз, через барьер, за фуражкой.
Только он на арену – кенгура прыг! И загородила фуражку. Головка у неё маленькая, собачья, стоит и кулачками пошевеливает – и около самой фуражки. Тут распорядитель махнул рукой, и барабан в оркестре ударил дробь.
Заторский что-то кричит на кенгуру – ничего за барабаном не слыхать, а кенгура на него хитро так и зло глядит и всё кулачками шевелит. Дразнит. Упёрлась хвостом в песок, хвост у неё мясистый, упористый – твёрдо стоит, проклятая.
Заторский на неё рукой, как на телёнка, по-деревенски – видно, отпугнуть хотел.
Вдруг кенгура задней ногой, как лыжей, бах ему в живот. Да здорово! Заторский так и сел, глаза выпучил. Вдруг, вижу, озверело лицо, побагровел весь, вскочил да как заревёт быком – куда твой барабан! Как рванётся на кенгуру – раз, раз! Сбил с ног и с хвоста с этого насел. Весь цирк на ноги встал, и барабан оборвался.
А Заторский и себя не помнит: где и что.
Сидит на кенгуре и молотит, морду ей в песок вколачивает.
Хозяин к нему – куда тут!.. И распорядитель и циркачи все вскочили – еле оторвали. Поставили Заторского на ноги.
Он огляделся, вспомнил, где это он, и бегом в проход, вон из цирка, как был – без шапки. Мы – за ним.
Нагнали его на углу. А он отдышаться, отплеваться не может.
Я ему:
– Чего ты озверел-то?
– Тьфу, – говорит, – обидно… зверь ведь… а с подлостью.
А тут Простынев нагоняет.
– Получил, – говорит. – Половина мне, потому без меня ты и не пошёл бы!
Смотрю, Заторский снова озверел, как зарычит:
– Иди ты к…
Простынева и след простыл. Больше мы его и не видели.
А кенгуры три недели в афишах не было, так мы и в море ушли.
Яочень хотел, чтобы у меня была настоящая, живая мангуста. Своя собственная. И я решил: когда наш пароход придёт на остров Цейлон, я куплю себе мангусту и отдам все деньги, сколько ни спросят.
И вот наш пароход у острова Цейлон. Я хотел скорей бежать на берег, скорей найти, где они продаются, эти зверьки. И вдруг к нам на пароход приходит чёрный человек (тамошние люди все чёрные), и все товарищи обступили его, толпятся, смеются, шумят. И кто-то крикнул: «Мангусты!» Я бросился, всех растолкал и вижу – у чёрного человека в руках клетка, а в ней серые зверьки. Я так боялся, чтобы кто-нибудь не перехватил, что закричал прямо в лицо этому человеку:
– Сколько?
Он даже испугался сначала, так я крикнул. Потом понял, показал три пальца и сунул мне в руки клетку. Значит, всего три рубля, с клеткой вместе, и не одна, а две мангусты! Я сейчас же расплатился и перевёл дух: я совсем запыхался от радости. Так обрадовался, что забыл спросить этого чёрного человека, чем кормить мангуст, ручные они или дикие. А вдруг они кусаются? Я спохватился, побежал за человеком, но его уже и след простыл.
