Анастасия сказала это и осеклась, очевидно, поняв, что проговорилась. Но мне этого было недостаточно – ведь от хорошей жизни в монастырь не прячутся, и если это и в самом деле та самая Анастасия – пусть даже и не из нашей мировой линии – то после всего произошедшего с ней и ее семьей неврозов и комплексов на у нее должно быть не меньше, чем блох на бродячей барбоске. Кстати, ее имя в переводе с греческого означает «возвращенная к жизни», что тоже наводит на определенные размышление. Но наверное, если я действительно хочу знать, кто эта женщина на самом деле, для того чтобы помочь ей, то у меня остается только одно средство – общее сканирование сознания, как бы я ни ненавидела это занятие. Ведь я буду делать это совсем не для того, чтобы удовлетворить свое любопытство, а лишь для того, чтобы помочь этой женщине.
Успокоив таким образом свою совесть, я наконец решилась и низким размеренным голосом произнесла:
– Анастасия, посмотри мне в глаза, смотри внимательно, не отрываясь… Я вижу тебя насквозь, но ты не бойся меня, потому что я твой друг и хочу тебе помочь.
Анастасия, чисто машинально глянувшая на меня после первых слов, попыталась было отвести взгляд, но было уже поздно. Я вошла в ее сознание медленно и осторожно, стараясь не причинить боли, и в то же время с той неодолимой силой, какую дает подавляющее превосходство сильного мага разума над обычным человеком. Первое, что я ощутила, попав внутрь – это холод, сквозняки и промозглая сырость. Сопротивление личности Анастасии почти сразу же было подавлено, ее эго, поняв что ему не удастся мне помешать, свернулось в клубок и захныкало в пыльном захламленном уголке.
– Бедная-бедная-бедная я, – донеслось оттуда, – никто меня не любит, все обижают. ПаПа и МаМа, заберите меня отсюда, я не хочу так больше жить, мне очень страшно и плохо без вас… ну пожалуйста, заберите меня отсюда…
На воображаемой стене – такой же пыльной и заросшей паутиной, как и тот уголок, где свернулось в клубочек хнычущее эго – висят такие же запыленные портреты, украшенные черными креповыми лентами. Три девочки, портреты которых были подписаны «Ольга», «Татьяна», «Мария», юноша, почти мальчик с именем «Алексей», взрослые мужчина и женщина с табличками «папа» и «мама», и одна пустая рама, табличка перед которой гласила «для меня». Я ни черта не помню, как выглядели царские дети и даже императрица (которая, как говорил один мой приятель, своей тупостью и упрямством свела в могилу не только себя, но и огромную страну), но не узнать последнего «хозяина земли русской» не смогла. Было видно, что когда-то перед портретами курили благовония и жгли свечи, но сейчас все давно заросло грязью и паутиной. Единственный уголок в сознании, где царил хоть какой-то уют и порядок, был посвящен дочери. Там стояла колыбелька, было тепло от огня, горящего в очаге, и светло от расставленных повсюду свечей. Последнее остававшееся в ней душевное тепло Анастасия вкладывала в свою дочь. Девочка была последним рубежом перед надвигающейся на женщину серой волной отчаяния.
Но нет, мы будем драться и враг не пройдет. В первую очередь надо тут прибраться, смести паутину, выкинуть весь мусор, протереть тряпкой пыль и снова зажечь перед портретами поминальные свечи. Пусть царь был, как о нем говорят некоторые, умный, но безвольный и безынициативный; пусть императрица, напротив, была дурой с инициативой и жестким характером, которая, подавив супруга, привела страну к катастрофе. Пусть все это так – но при том эти люди для Анастасии – самые родные, а ее сестры и брат вовсе не были виновны ни в чем, кроме того, как родились именно в этой семье.
Погладив эго по его нечесаной головенке (ибо внутри себя Анастасия так и осталась семнадцатилетней девушкой), я взяла в руки воображаемую метлу и принялась за войну с паутиной и пауками…
Но я недолго оставалась там в полном одиночестве, вскоре в большом камине ярко запылал огонь, отчего сразу стало тепло и немного жарко – и рядом со мной оказалась, собственной персоной, сержант Ника в мундире с закатанными до локтей рукавами, которая тут же включилась в процесс уборки. Вслед за Никой появился Дима Колдун, принявшийся стирать пыль с портретов, а вслед за ним вдвоем появились капитан Серегин и мадмуазель Волконская. Внутри маленькой и тесной комнатки, изображавшей сознание несчастной Анастасии, оказалась практически все маги, волшебники, боги и полубоги нашего отряда. Не хватало только Лилии, Зул и Гретхен, но что им наша история, семья Романовых, судьба империи и прочие дела, которые касаются только русских… Вскоре уборка была закончена, эго, охотно откликающееся на имя Настасья, успокоено, умыто, причесано, переодето в белое чистое платье и напоено чаем.
Волконская зажгла перед портретами свечи, а капитан Серегин сказал:
– Они умерли, прости их и отпусти, Анастасия. Они были бы рады, если бы знали, что у тебя все хорошо.
