Некоторое время мы шли молча. Виола искоса посматривала на меня — я еще не привык задирать голову, говоря с ней.
— Что?
— Ничего, — соврал я.
— Я знаю тебя, Мимо. Рано или поздно ты все равно скажешь, что думаешь, ты не из тех, кто оставляет мысли при себе. Давай-ка ты скажешь прямо сейчас.
— Я не знаю. Все это так не похоже на тебя.
— Что — «все это»?
— Замужество, дети…
— Разве не сказал Муссолини, что роль женщины — производить потомство и заниматься семьей?
— Не знаю, что сказал Муссолини, и знать не хочу. Я политикой не занимаюсь. Но я уже не тот кретин, которого ты знала. Для начала твоя семья пыталась выдать тебя за прыщавого парнишку, по чистой случайности — отпрыска богатейшей фамилии. Ты срываешь их планы, а несколько лет спустя оказываешься замужем за другим парнем, у которого тоже денег куры не клюют, и теперь на вилле не найдешь ни трещины, ни протечки…
— Я тоже уже не та девочка, которую ты знал. Знаешь, куда завели меня мечты? В больницу: долгие месяцы лечения, десятки швов и почти столько же переломов. Надо уметь взрослеть. Говорю тебе, Ринальдо добр ко мне. Он обещал свозить меня в Соединенные Штаты.
— Но…
Виола резко остановилась, едва мы достигли края леса.
— Мне не нужно, чтобы ты критиковал мои решения, Мимо. Мне нужно, чтобы ты поддержал меня или хотя бы сделал вид.
Она вошла в лес с прежней легкостью, но не нырнула в чащу, а продолжала следовать по тропинке. Несколько минут спустя она остановилась возле нескольких сосен и обернулась ко мне:
— Вот это место.
— Какое место?
— Здесь я упала.
Над нашими головами сосны щекотали верхушками облака. Тридцать метров коричневой коры и имперской зелени.
— Этому дереву я обязана жизнью, — прошептала она и положила ладонь на ствол. — Каждая ветка, смягчая падение, оставила на мне отметину. Смешно, но я ничего не помню. Вот я стою на крыше, а потом открываю глаза — в больнице…
Во время разговора она несколько раз дотронулась до себя, думаю, неосознанно: коснулась руки, ног, лба. Я помнил аварию так, как будто она произошла вчера. Гневный бунтарский выкрик посреди сверкающих вспышек пороха. Спираль падения. И неведение последующих месяцев, и ее письмо с просьбой не писать. Она прочла все это по моему лицу.
— Очнувшись после долгой комы, я попросила позвать тебя. Твое имя было первым, которое я произнесла. К счастью, в тот день у моей постели был только Франческо. Больше никто не знает, что вы с Абзацем помогали мне с летающим крылом и что мы друзья.
— Франческо в курсе? Я всегда делал вид, что с тобой не знаком, и он как будто верил.
— Никто не знает, во что играет Франческо, — с легкой улыбкой ответила Виола. — Наверное, даже он сам. Просто не говори ему, что знаешь, что он знает, и тогда преимущество снова будет на твоей стороне.
— Тебе надо идти в политику… Зачем ты меня сюда привела?
— Потому что я тогда сделала неправильный выбор. Во-первых, втянула вас в эту безумную идею с полетом.
— Затея не была безумной! Сам Д’Аннунцио…
— Знаю, знаю, — досадливо оборвала она. — Но я не Д’Аннунцио, я Виола Орсини. На самом деле я много думала, лежа в больнице. Я держалась на морфии и, возможно, плохо соображала, но я вбила себе в голову, что подвела тебя, разочаровала. Я обещала тебе, что полечу, и не полетела. Я была твоей героиней и боялась, что ты… Ну, не знаю, будешь любить меня меньше или по-другому. Поэтому я и сказала тебе не писать. Я не хотела твоей жалости. Я не хотела, чтобы ты видел меня сломленной, разбитой, с лубками на ногах и скобами на челюсти. По той же причине я не вышла к ужину, когда ты вернулся два года спустя. Я испугалась. Потом я одумалась, зажгла красный свет в окне, но ты уехал.
Я отвернулся, у меня перехватило горло, потом посмотрел в небо, сделал вид, что приглаживаю волосы, чтобы незаметно махнуть рукавом по глазам. Этот прием отлично работал на школьном дворе.
— Ты все еще видишься с медведицей?
— С Бьянкой? Пять лет ее не видела. Я время от времени хожу к ее берлоге, но там пусто. Она живет своей жизнью. Так лучше.
Я кивнул, откашлялся.
— Чего ты хочешь теперь?
— А чего ты хотел, вернувшись на кладбище десять лет спустя? Не просто же проверить, умею ли я путешествовать во времени.
— Мне хочется, чтобы все было как раньше.
— Мы теперь не такие, как раньше. Ты известный художник, я замужняя женщина. Но мы можем двигаться рядом. На этот раз без геройства.
— Кому хочется жить без геройства?
— Всем героям, в общем-то. — Она протянула мне руку. — Договорились?
— Я не очень разобрался в условиях сделки…
— Мы их придумаем по ходу.
Я, смеясь, взял ее руку, она стала еще тоньше, чем раньше, и постарался не сжать ее слишком сильно. Мои-то ладони стали вдвое больше.
— Я скучал по тебе, Виола.
— Я по тебе тоже.
Мы вернулись в дом молча. Туман редел над коричнево-зелено-оранжевым пейзажем, прошитым розовыми бликами, характерными для Пьетра-д’Альба. На пороге виллы Орсини Виола обернулась.
— Кстати, когда я прислала тебе то письмо с просьбой не писать…
— Да?
— Ничто не обязывало тебя подчиняться.
