– Ну вот, - я поморщилась. - Великолепная Гoлубка под руку с дожем. Они приплывут на Бучинторо? Нет, галера не пролезет в наш узкий каналец. Они прибудут на алой гондоле. Можно было бы за оставшееся время пошить себе самые богатые и яркие наряды, украсить цветами и фонариками наемную лодку…
– Денег нет, - перебила Панеттоне, – планируй что-нибудь менее затратное.
– Ты хочешь поговорить Чезаре,или уязвить Раффаэле?
Я пожала плечами:
– Сколько у нас осталось времени до экзамена? Меньше недели?
Друзья переглянулись.
– Три дня, - ответила Маура с сочувствием. - Всего ничего. Ты права, Филомена, по сравнению с соперницей, мы будем смотреться довольно бледно.
– Блеснем умом, - решила я. – Ну и пусть эта путтана наслаждается своим триумфом, уверена, она будет столь в него погружена, что мне предоставиться момент поговорить с моим пока ещё супругом. А сейчас, рагацце, давайте уберем со стола и займемся танцами, этой дисциплиной мы пока пренебрегали.
И до ночи мы репетировали.
Экселленсе явился с визитом после заката следующего дня.
– Серениссима, – спросил он, настраивая инструмент, семиструнную гитару, – вы не боитесь, что с минуты на минуту в этот дом явится все семейство Саламандер-Αрденте? Что вы скажете своим родителям?
– Что придется потесниться, – улыбнулась я. - Нет, Лукрецио, они не приплывут.
В этом я была почти уверена.
После урока, к слову, пела я великолепно, Маура помогла мне одеться для прогулки. Судя по ее торопливости, синьора Маламоко ожидал небольшой сюрприз, сразу после того, как за мной с экселленсе закроется дверь.
– Куда мы поплывем? – спросила я спутника.
Мое исполнение древней вампирской песни привело князя в восторг, в котором он прибывал и теперь.
– Поплывем? Ах, серениссима, плыть не придется. Цель нашей прогулки находится меньше чем в квартале от этого порога.
– С которого шагнуть можно только в канал.
– Если вас не сопровождает чудовищный князь Мадичи!
И этот древний мальчишка заключил меня в объятия, припoднял,и мы взвились в ночное небо, подобно шаловливой парочке дельфинов, выпрыгивающих из волн.
Это не был полет, князь не махал руками, или полами плаща, он отталкивался подошвами от скатов крыш, башенок, черепичных козырьков. Мы скакали. Как… Как блохи! Точно. Как огромная беловолосая блоха, сжимающая передними лапками, ну положим, рыжую хлебную крошку. Это сравнение мне так понравилось, что я расхохоталась.
– Вам дурно, серениссима? – спросил экселленсе, ставя меня на брусчатку какой-то крошечной площади.
– Это от восторга, – соврала я. - Где мы находимся?
– Во дворе монастыря Санта Мария.
– Мне расскажут о моих семейных вггаииз тайнах сестры-монахини?
– Нет, – князь подошел к гранитной глыбе, в которой угадывались очертания разрушенного теперь фонтана. - Монастырь давно заброшен, и используется отнюдь не для молитв.
– А для чего? - Приподняв брови, я смотрела на пару мешковaтых балахонов, которые экселленсе извлек из-под облoмков гранита, и сейчас встряхивал, подняв клубы пыли.
– Разумеется, для тайн, – он протянул мне одно из одеяний. – Наденьте. серениссима.
Я повиновалась, Лукрецио затянул на моем поясе веревку, набросил на голову капюшон.
– Маску.
Это была Служанка, Немая служанка, алебастрово-белая круглая личина с отверстиями для глаз, жирно обведенными черными линиями. Держать ее подле лица предполагалось, зажав зубами прикрепленную изнутри ручку. Понадеявшись, что ручку до меня никто не облизывал, или, что ее, хотя бы, помыли, я приоткрыла рот.
– Простите, тишайшая, – шепнул спутник, - мы отправляемся с вами в такое место, где любое неосторожное слово может стoить вам жизни, я не хочу рисковать.
Сам он закрепил на лице маску Гражданина, что я., по понятным причинам, вслух не прокомментировала. Было интересно, и нисколько не страшно.
Экселленсе повел меня под руку, мы обогнули развалины какой-то пристройки, выйдя в обширный двор, ступени которого спускались к воде причалом. Там покачивались на волнах с десяток одинаковых неприметных гондол.
В приватнoй башенке мигнул свет, кто-то водил из стороны в сторону фонарем. Мы приблизились с размеренной торжественностью.
– Что там с елиледжем? - спросил князь фонарщика. Тот был в таком же, как наши, балахоңе, только маска его оказалась снабжена длинным птичьим клювом.
Я хмыкнула, не разжимая губ.
– Его засевают в сердцах верных, - фонарь качнулся. - И не только его.
– Престол и наследие? Слово и дело?
Огонек дергался уже раздраженно. Экселленсе, кажется, подбирал в пары первые пришедшие на ум слова.
– Море и солнце? Корона и кристалл?
С последним он угадал, ему ответили:
– Во имя безмятежности.
Экселленсе издал душераздирающий вздох, приглушенный скрипом старых деревянных петель. Стена башенки опустилась, подобно замковому мосту, открывая темный зев входа.
– Проходите, братья и сестры, – предложил фонарщик.
– Благодарю, брат Первый сенешаль.
– Никогда ничего не меняется, - ругался шепотoм экселленсе, придерживал меня под локоть, когда мы спускались по каменной винтовой лестнице. - Сеятели тупоумные. Сначала они сеют, потом покушаются на символы власти.
